Пароход идет в Яффу и обратно | страница 80



Небо без луны, много звезд. Гордон не видел среди них новых. Все эти ковши и туманности он знал хорошо: он был с ними знаком по Елисаветграду и Одессе. Так же, как и в Елисаветграде, беспокойно мерцала Венера. Один раз маленький Гордон загляделся на Венеру и упал в канаву.

Гордон взялся за винтовку. Он поставил ее на колено, открыл затвор. Вся обойма лежала в магазинной коробке.

— Э, — сказал Гордон, — на всякий случай. — И загнал пятый патрон в ствол. Округлив большой палец, он натянул предохранитель.

Возможный враг был недалеко. В пятнадцати километрах от Явне лежала вырубленная в горах арабская деревня Медре. Ни один из колонистов не решался через нее проходить. Один Висмонт гулял по ней свободно. Он знал их язык и со многими был связан по школе.

Гордон вспомнил, как ночевал осенью в селении Медре. Араб оказал ему гостеприимство. Он запомнил лицо феллаха Сулеймана. Месяц спустя ему пришлось снова оказаться в этих местах. Он прошел мимо Медре. Когда он поднимался из ущелья, кто-то бросил в него камень. Он оглянулся и увидел много злых лиц. Он увидел среди них и полное вражды лицо Сулеймана. «Неужели он?»

Камень лежал у его ног. Гордон поднял его с земли, взвесил. Если б бросавший попал в цель, камень раскроил бы ему череп.

…Загоняя в ствол пятый патрон, Гордон думал о феллахе Сулеймане. За первым предупреждением идет всегда второе и третье. Вторым предупреждением мог стать кривой арабский серп. Кривой серп, подрезающий колосья, мог найти себе место в груди Гордона. Второе предупреждение — не отправит ли оно его в Иосафатову долину? В узкой долине появится еще один могильный камень. На косом могильном камне будут высечены стихи:

…И был он горд, и мощен, и высок,
И зов его гремел, как звон металла.
И прогремел: во что бы то ни стало!
И нас повел вперед и на восток.
И дивно пел о жизни, полной света,
В ином краю, свободном и своем.
Но днем конца был день его расцвета.
И грянул гром, и песня недопета,
Но за него мы песню допоем.
Пусть мы сгнием под муками ярма,
И вихрь умчит клочки Священной Торы,
Пусть сыновья уйдут в ночные горы,
И дочери — в позорные дома,
И в мерзости наставниками людям
Да станем мы в тот грозный день и час,
Когда тебя и песнь твою забудем
И посрамим погибшего за нас…[28]

В отроческие годы Гордону очень нравились эти стихи. Их написал Владимир Жаботинский. Речь Жаботинского была обращена к могиле Теодора Герцля. Гордон не мог слушать этих стихов без спазм восторга. Священная Тора! Неужели Жаботинский думает, что религия может помочь становлению еврейского государства? Никогда Гордон не смешивал поэзию Библии с ее догматикой. Бог был здесь не нужен: он мешал. Бога притащили с собой сюда иерусалимские старики. Бога привезли с собой те, кто приехал умирать, а не восстанавливать. В Библии Гордон любил воинов.