Рассказы и эссе | страница 71
Вот я стою на холме, на берегу подмосковной реки Яхрома. На этом холме располагается древнейшее русское капище, которое по научному называется Выжгородский капищный комплекс. Празднества как правило устраиваются пред лицом главного святилища: его же самого не пристало попирать ногами. В данном случае это Баран-гора, расположенная напротив.
На холме в центре лужайки выставлен деревянный Перун. К его ногам складываются дары, принесенные общиной: яблоки и медовуха. Все дышит духом карнавала. Девушки и дети, как бы сошедшие с экрана «Андрея Рублева». Детей и молодежи вообще очень много. Импровизированные народные игрища: соревнования на деревянных мечах, музыкальные состязания на народных инструментах, исполнение гимнов. Венки из цветов, вышивка. Стяг красный с изображением коловорота около изображения Перуна.
Пиру предшествует моление. Один из лидеров общины читает молитву, в которой просит божество благословить братчину. С началом молитвы ощущение костюмированности исчезает. И понимаешь, что это серьезно. Затем все сели за расстеленный скатертью. Один из лидеров берет в руки ковш, наливает (после молитвы) медовухи и передает по кругу. Все дышит благостностью и благодатью. Произносятся нетрадиционные слова: одновременно и здравица, и молитва. Вежливо обращаются друг к другу: боярин. Пьют за то, чтоб каждый обрел то, зачем он сюда пришел; за благополучие разных общин; за удачу каждого присутствующего.
Разносят похлёбку. Священнослужители (жрецы, некоторые в статусе волхвов) осыпают паству пшеничным зерном.
Впечатлила здравица юноши в славянском традиционном костюме, очень живописном: в белой расписной рубашке с характерным орнаментом, а сверху в овчине-безрукавке. Он сказал:
— Пью за того, кого скандинавы называют Один, а мы, русские, — Перун.
КЛАВИРШПИЛЕР И ШУЛЕРА[9]
«У немцев — большая культура», — говорил нам школьный преподаватель географии. Учительница самого немецкого (тогда в деревнях учили немецкий язык, очевидно, для того, чтобы не застали врасплох, как в недалеком еще сорок первом) прямым текстом такого произнести не решалась. И у себя дома это заявление любимого учителя в те шестидесятые годы пересказать мне было нельзя: отец хмуро молчал о войне, но однажды ночью я проснулся в ужасе, который не проходит до сих пор, от сонного его крика за стеной: «Бросай меня здесь!» и какая-то фамилия. Но тот, которого я так и не узнал, раненого моего отца не бросил, а в пятьдесят третьем я появился на свет.