Дневник горничной | страница 29



While lighting the lamp,-this lamp which can be repaired only in England,-I had a strong desire to cry out to poor Monsieur:Когда я зажигала лампу, ту лампу, которую могут поправлять только в Англии, мне захотелось крикнуть бедному барину:
"Just wait a little, my old man, and fear nothing, and don't distress yourself.- Подожди, мой друг, не бойся... и не падай духом.
You shall eat and drink the perfumes that you so love, and of which you are so deprived.Ты у меня будешь и есть и пить духи, которые ты любишь и которых у тебя нет.
You shall breathe them, I promise you; you shall breathe them in my hair, on my lips, on my neck.Ты будешь вдыхать их, я тебе обещаю, в моих волосах, на моих устах, на моей шее, на моей коже.
And the two of us will lead this blockhead a merry dance, I answer for it."Мы ей покажем, этой дуре, как можно радоваться и наслаждаться... я тебе отвечаю за это.
And, to emphasize this silent invocation, I took care, as I placed the lamp upon the table, to slightly brush against Monsieur's arm, and I went out.И чтобы удостоверить это немое обращение, я, когда ставила лампу на стол, слегка коснулась руки барина и ушла.
The servants' hall is not gay.Служба моя не из веселых.
Besides myself, there are only two domestics,-a cook, who is always scolding, and a gardener-coachman, who never says a word.Кроме меня, в доме еще только две прислуги -кухарка, которая вечно дуется, и кучер-садовник, от которого никогда слова не услышишь.
The cook's name is Marianne; that of the gardener-coachman, Joseph.Кухарку зовут Марианной, кучера - Жозефом.
Stupid peasants.Неотесанный мужик.
And what heads they have!И что за дураки!
She, fat, soft, flabby, sprawling, a neck emerging in a triple cushion from a dirty neckkerchief which looks as if she wiped her kettles with it, two enormous and shapeless breasts rolling beneath a sort of blue cotton camisole covered with grease, her too short dress disclosing thick ankles and big feet encased in grey woolen; he, in shirt-sleeves, work-apron, and wooden shoes, shaven, dry, nervous, with an evil grimace on his lips which stretch from ear to ear, and a devious gait, the sly movements of a sacristan.Она - толстая, жирная, обрюзглая, вымазанная, с тройным подбородком, на шее грязная косынка, которой она, говорят, вытирает свои горшки; огромная, безобразная грудь, выпирающая из какой-то голубой, засаленной кофты, в короткой юбке на толстых бедрах, с огромными ногами в серых шерстяных чулках. Он - без манжет, в рабочем фартуке, в деревянных башмаках, бритый, худой, нервный, с безобразной линией рта, которая рассекает ему все лицо от одного уха до другого, с какой-то кривой походкой и медвежьими движениями.