Запад и Русь: истоки противостояния | страница 52
Последующие события и вовсе обессмысливают применение к павликианам понятия «секты». Руководитель экспедиции, Симеон, поймал и казнил Константина, но очарованный его вероучением, сам продолжил его дело под именем Тита. Видно, «дело» было не таким уж безобидным, потому что уже в 690 году следующий император, Юстиниан II, организовал еще одну экспедицию, которая закончилась пленением и казнью многих участников движения, включая самого Тита.
После этого между империей и павликианами повелась самая настоящая война, причем первая не всегда выходила из нее победительницей.
Можно было бы, невзирая на все это, объяснить нападки византийцев религиозными причинами. Мол, не выносили на дух императоры все то, что противоречило официальной доктрине. Но мы-то с вами знаем, что в любом религиозном споре всегда замешаны материальные интересы. Трудно представить, что необходимость несения огромных финансовых расходов по снаряжению карательных экспедиций могла возникнуть единственно в связи со скатыванием некой группы вольнодумцев на позиции дуализма. Кому какое дело до этого? Неужели в этом мог быть какой-то государственный интерес? Даже для того времени, когда религия имела для людей куда большее значение, чем сейчас, это, мягко говоря, нетипичная ситуация.
О незначительности религиозной составляющей в мотивации протестных движений прошлого можно судить на примере гуситских войн. Этот конфликт достаточно хорошо прописан в документах и не содержит неясностей, характерных для более ранних движений вроде павликианства. Поэтому его можно использовать как клише для расследования более запутанных исторических ситуаций. Так вот, несмотря на то, что в перечне проблем, поднятых последователями Гуса, немало связанных с религией, а само движение вполне справедливо причисляют к реформистским, в целом назвать гуситские войны религиозными не поворачивается язык. А все потому, что все то, чего добивались гуситы, включая даже религиозные реформы, в том или ином виде сводилось к мерам по осуществлению социальной справедливости и равенства.
Как иначе можно назвать, например, требование чаши, сводящееся к призыву причащать мирян не только хлебом, но и вином из чаши, на что имели право исключительно священнослужители (так называемое причащение «под двумя видами»)? А требование упростить литургию и вести богослужение на чешском языке разве не является в первую очередь выражением стремления к демократизации социальных институтов и только потом мерой религиозного характера?