Спецкоманда №97 | страница 23



— Я не знаю. Когда нас впервые выстроили на плацу, у старшего инструктора уже были списки. Точнее, нас по ним выстроили. «Коробочками», — уточнил сержант, показывая руками, — по шесть человек в каждой. Насчет ревности... не знаю. Лично я ничего такого не испытывал. В любой воинской части есть первая рота, первый взвод...

— А есть четвертая рота... — продолжил начальник разведки. — Я понял тебя. А кто из офицерского состава центра благоволил им?

— Не знаю — может, мне показалось... — замялся Реутов. — Были два офицера, которые общались с экипажем и после занятий.

— Назови их...

Показания второго гостя почти ничем не отличались от первого. Правда, второй бывший курсант «Дельты» не был так напряжен. Его припухшее лицо и воспаленные глаза говорили о его пристрастии к спиртному. Артемов даже удивился, что тот не попросил за услугу на пол-литра. Взгляд несостоявшегося профессионала расшифровывался легко: «Поговорите со мной не под запись, а под закусь, я вам такое порасскажу!...»

— Даже не знаю, хочу ли, чтобы мы ошиблись или оказались правы, — сказал генерал подчиненному после непродолжительного молчания. — Давай-ка я послушаю, что ты там планируешь.

— Я? — фальшиво удивился Артемов.

— Нет, я.

— Я ничего не планирую.

— Так планируй! Неужели ты думаешь, что к этому делу я подключу другого оперативника? Одного тебя, прозорливого, много. Даю тебе два дня и доступ к архивам. Понадобится помощь — обращайся немедленно.

— А кое-какие соображения можно высказать?

Ленц посмотрел на настольные часы:

— Только коротенько. — Через двадцать минут он запланировал совещание. В связи с этим Игорь Александрович усмехнулся. Лет пять назад на одной из «консисторий», проходившей в конференц-зале «Аквариума», присутствовал и Артемов — аккурат когда добавил к своей майорской звезде еще одну. Можно сказать, Ленц видел его впервые. В ту пору к Артемову прилепилось обидное до некоторой степени прозвище — Адъютант. Может, потому, что Артемов был исполнителен, если не сказать — вышколен. Наверно, и за его привычку сидеть с прямой, как у телеграфиста, спиной, поправлять аккуратно подстриженный висок — но без тени рисовки. Даже его вопросы и ответы всегда были созвучны, что ли, его облику и жестам: короткие, лаконичные. Выслушивал он собеседника, всегда глядя тому в глаза, с чуть склоненной к плечу головой и почти не мигая, в чем крылось иногда сухое, но больше — ироничное внимание. У него была не притягивающая, однако и не бездушная улыбка, да и серовато-голубые глаза особо не располагали дружелюбием.