Коротко лето в горах | страница 28



Устиновича дочка?» Ей всегда казалось, что лучшее в ней все-таки от отца. У матери красивый затылок с литым зачесом каштановых волос. Ей так к лицу античная прическа, что она не следит за модой. У нее белые руки. Таких холеных красивых рук, как у мамы, Галина не видела ни у кого. Привычная сцена: в воскресное утро мама держит в красивых руках номер «Америки». А у отца альпинистская обувь на шипах, и альпеншток, и знаменитый моток веревок — он висит на стене в кабинете. В компании молодых людей отец зимой обсуждает трудный траверс на Памире… «К телефону не зови. Меня нет дома…» Правда, летом ему уже не до Памира — дела держат в кабинете. С детства Галина тщетно искала в собственном обиходе что-нибудь хоть отдаленно похожее на отцовский моток веревок…

Почему-то вспомнился шофер Володя… «Я кадровый». Вот в чем может быть гордость! Есть смысл в том, чтобы обходиться без излишней утонченности — и умственной и душевной — среди усталых людей, измученных дисциплиной, необходимостью, отсутствием выбора. Но есть ведь и правда в том, что эти люди, хотя с них никто не спрашивает, сами тянутся к душевной утонченности, берегут в себе запас самоуважения, гордости. И когда они узнают эти черты в других, это их волнует, они хотят этому верить, подражать. Володя величает Летягина: сподвижник! Изыскатели работают по воскресеньям, ничего хорошего, а ведь как замял разговор на эту тему Василий Васильевич, шуткой отделался — кони дохнут.

Постель была немножко сырая. Галя поцеловала подушку и уснула. Кирилл Кириллович неудобно сидел в кресле — мешковатый, с открытым ртом, упершись руками позади себя. Борясь с дремотой, он слушал голос Обуховой.

Вспомнишь разлуку с улыбкою странной,
Многое вспомнишь, родное, далекое,
Слушая говор колес непрестанный…

Видно, его растревожил приезд девчонки, напомнил о семье. Где-то близко, почти за окном, свисток паровоза вступил в мелодию старинного романса.

16

Рабочий паровозик, какой применяется на стройках, освещенный по-ночному, проворачивал рычаги и колеса в клубах пара.

Ухватившись за поручни, на ступеньках висели Летягин и Бимбиреков. Они были готовы спрыгнуть — паровоз проходил по поселку мимо конторы управления.

Из окна паровоза высунулся машинист Егорычев.

— Не горюйте, Иван Егорыч. Стихия — дура! — крикнул он.

— Сейчас под колеса брошусь! Тоже психолог… — отозвался Летягин.

— Мы эту дуру стихию обуздаем, — сказал Бимбиреков.

— Успеете до зимы?

— Нынче в горах услышали тебя. Свистишь. Ну, думаем, торопит нас Егорычев, — засмеялся Летягин.