Униженные и оскорбленные | страница 36



It was asserted that the lovers were already plotting to be married at the village of Grigoryevo, fifteen versts from Vassilyevskoe, ostensibly without the knowledge of Natasha's parents, though really they knew all about it and were egging their daughter on with their abominable suggestions.Уверяли, наконец, что между любовниками уже было условлено обвенчаться, в пятнадцати верстах от Васильевского, в селе Григорьеве, по-видимому тихонько от родителей Наташи, но которые, однако же, знали все до малейшей подробности и руководили дочь гнусными своими советами.
In fact, I could fill a volume with all the slander that the local gossips of both sexes succeeded in circulating on this subject.Одним словом, в целой книге не уместить всего, что уездные кумушки обоего пола успели насплетничать по поводу этой истории.
But what was most remarkable was that the prince believed all this implicitly, and had indeed come to Vassilyevskoe simply on account of it, after receiving an anonymous letter from the province.Но удивительнее всего, что князь поверил всему этому совершенно и даже приехал в Васильевское единственно по этой причине, вследствие какого-то анонимного доноса, присланного к нему в Петербург из провинции.
One would have thought that no one who knew anything of Nikolay Sergeyitch could believe a syllable of all the accusations made against him. And yet, as is always the case, everyone was excited, everyone was talking, and, though they did not vouch for the story, they shook their heads and ... condemned him absolutely.Конечно, всякий, кто знал хоть сколько-нибудь Николая Сергеича, не мог бы, кажется, и одному слову поверить из всех взводимых на него обвинений; а между тем, как водится, все суетились, все говорили, все оговаривались, все покачивали головами и... осуждали безвозвратно.
Nikolay Sergeyitch was too proud to defend his daughter to the gossips, and sternly prohibited his Anna Andreyevna from entering into any explanations with the neighbours.Ихменев же был слишком горд, чтоб оправдывать дочь свою пред кумушками, и настрого запретил своей Анне Андреевне вступать в какие бы то ни было объяснения с соседями.
Natasha herself, who was so libelled, knew nothing of all these slanders and accusations till fully a year afterwards. They had carefully concealed the whole story from her, and she was as gay and innocent as a child of twelve.Сама же Наташа, так оклеветанная, даже еще целый год спустя, не знала почти ни одного слова из всех этих наговоров и сплетней: от нее тщательно скрывали всю историю, и она была весела и невинна, как двенадцатилетний ребенок.