Любовь и долг Александра III | страница 49
Для Никсы и его сопровождающих заранее сняли и приготовили две виллы. И начались морские купания, которые, по мнению личного врача цесаревича Шестова, должны были оказать на Никсу целительное действие. Однако погода выдалась сырой, дождливой, ветреной, Никса выходил из воды, совершенно замерзнув, а потом никак не мог согреться, хотя и бегал по берегу. Его постоянно знобило, он похудел и побледнел, настроение было отвратительным, он плохо спал…
Но врач был настолько убежден в пользе морских купаний, что не замечал явного ухудшения здоровья Никсы.
Вово Мещерский, обеспокоенный его состоянием, спросил доктора Шестова, не видит ли он, что цесаревичу морское купание вредно, и не следует ли его прекратить. Но рок беспощаден для великих мира сего в лице медиков, состоящих при них: Шестов не только не признал нужным остановиться на этом вопросе, чтобы над ним призадуматься, но ответил Мещерскому довольно пренебрежительно, давая понять: не ваше дело, я один в этом понимаю. Вово попытался убедить князя проявить свою волю, но тот покорно склонялся перед волей своего эскулапа. Вово обратился к графу Строганову и снова высказал свое опасение насчет вреда от морского купания для цесаревича, но тот не придал вопросу заботливого дилетанта никакого значения, уверяя, что действие морского купания оказывается благотворным не во время купания, а после.
Да, все это было слишком церемонно и исполнено ненужной важности! Обескураженный Мещерский записал в своем дневнике:
Простой смертный, если он видит, что нет ему пользы от купания или что купание ему вредит, берет и бросает это купание, и конец; но для цесаревича вопрос являлся в сложной обстановке целого государственного дела; решению ехать в Схевенинген предшествовал медицинский придворный консилиум, Шестов явился только исполнителем его решения и уполномоченным, так сказать, от этого консилиума при цесаревиче. Вследствие этого как допустить, чтобы вдруг весь маршрут был изменен, чтобы решение докторов было признано никуда не годным и отмененным каким-то Шестовым, как взять и бросить купание по собственному почину на месте? Все это представлялось чем-то немыслимым, чем-то преступным и крайне вольнодумным против традиций какого-то этикета…
Жизнь маленькой русской колонии протекала тихо и мирно. Утром, после прогулки, все собирались к утреннему чаю в столовой цесаревича, затем приходили к завтраку, к обеду и к вечернему чаю. В промежутки всякий занимался своим делом, а вечером Мещерский сопровождал Никсу в его прогулке пешком. Они садились на скамейку и беседовали под отдаленные звуки музыки, доносившейся из курзала, или под шум морской волны. Случались дни, когда Никса был весел, в духе, чувствовал себя неплохо, но выпадали вечера, когда он просто тонул в физическом недомогании и странной тоске, которую Мещерский в своем дневнике называл недомоганием нравственным, но природу которого приписывал только болям в спине.