Бессонный всадник | страница 25
– Скоро уеду.
– Куда вам ездить, сеньор, хвораете вы!
– Ничего не поделаешь.
– Кашляете ночь напролет. Пожалейте вы себя, не душу, так тело! – Жена отерла глаза. – И жену, детей пожалейте.
Она повернулась к очагу. Старик зажег свечку. За ужином он говорил больше, чем обычно. Забота и усталость покинули его, и кашлял он меньше. Впервые рассказал он жене о своих детских годах. Мардония Марин слушала и плакала, он гладил ее по голове с неведомой ей нежностью. Так просидели они допоздна, и она уж думала, что он останется, но ровно в полночь он прикрыл шляпой едва седеющие волосы, надел теплое пончо из ламьей шерсти и вышел из дому. Огромная луна серебрила селенье. Дон Раймундо направился к площади. Шаги его грозно стучали в тишине. Он приближался к дому, где жил Паласин, бывший до него главой общины.
– Не лги, Паласин! Ты не спишь! Тебе не уснуть, когда я вас поношу! Что ты прячешься? Ты уже не начальник. Можешь выйти, трус!
Накричавшись вдоволь, он перешел туда, где некогда жил Эктор Чакон.
– Как ты нужен нам, Чакон! Как мне жаль, что меня не было, когда ты хотел свершить правый суд! Тебя предали. Тебя вывели из этого дома со связанными руками. А ты кричал: «Меня тюрьма не съест. Хоть через тридцать лет я выйду, и тогда, судья Монтенегро, отрублю тебе голову, поставлю ее на столбе, мухам на радость, людям в поученье». Теперь ты гниешь в тюрьме. Что ж, тебе лучше! Ты не знаешь, что в Янакоче перевелись мужчины.
На площади старик Эррера говорил так:
– Кто породил вас и вскормил, жалкие трусы? Путники полагают, что у нас есть женщины и мужчины. Они судят по одежде. В Янакоче живут одни женщины. Нет, зачем оскорблять наших жен и матерей? Кто сравнится со старой Сульписией, которая встала одна против имущих власть? Наглый вор топчет нашу округу, забирает наше добро, сажает в тюрьму неимущих, карает недовольных. Никто не пикнет, куда там! Мы кланяемся, его увидев. Остановилось время, и если он пожелает, он остановит солнце! А все из-за трусов, которые здесь живут!
Он взывал и обличал, когда народ стянулся на площадь.
– Хватит, сеньор!
Старик узнал сведенное страхом лицо Сиприано Гуадалупе, испуганное лицо Агапито Роблеса, смятенное лицо Исаака Карвахаля. Другие терялись во тьме.
– Стой! – повторил Гуадалупе. – Кто тебе разрешил оскорблять невинных людей? Что за обычай орать и браниться по всему селенью? Понравилось бы тебе, если бы я швырял камнями в твой дом, обзывая тебя трусом?