Литературная Газета, 6453 (№ 10/2014) | страница 37



Лес осенний. Рассветная алость.

Мир любимый рождается вновь.

Я немой красоте причащалась.

Красота превращалась в любовь.

Тихо-тихо прильну к изголовью,

Сердцем всем в твоё сердце врасту.

Переполнясь, налившись любовью,

Я тебя перелью в красоту.

Вообще поэтика Миркиной состоит практически из одних штампов: «А что такое красота? Ведь это тайна», «Но я любима и люблю», «Тайный трепет бытия», «таинственный покой», «божественный покой», «смысл жизни в красоте», «вечные объятья», «океан любви», «тайна смерти», «земная тоска», «великая тишь», «сердце с сердцем рядом», «нежность не имеет дна» и т.д.

Каждое стихотворение предсказуемо и не содержит никакой новизны, подобные поэтические тексты читаны-перечитаны уже множество раз, ими наполнены сайты поэзии. Да, бесспорно, по смыслу стихи Миркиной глубоки, но любая глубина, став банальной, превращается в мелководье. Иные произведения похожи на юношеские стихотворные пробы пера на тему любви:

Как листья с деревьев слетают слова.

Как слёзы всё льются и льются.

В любви признаются не раз и не два,

В любви каждый день признаются.

Признанье, вздымаясь опять и опять,

Растёт, как волна в океане.

Любовь – это то, что нельзя исчерпать,

В любви не найти окончанья.

Стихи Зинаиды Миркиной могут очаровать и произвести серьёзное впечатление лишь на профанного читателя, чего тоже добиться не так-то просто: книга стоит довольно дорого и купить её не каждому по карману.


Пора разобрать кладовку

Олег Юрьев. О Родине : Стихи, хоры и песеньки. – М.: Книжное обозрение, 2013. – 64 с. – Книжный проект журнала «Воздух». – Тираж не указан.

Вы разбирали когда-нибудь заваленную кладовку? Если да, то вспомните, как чихали и чертыхались, разглядывая мирно дремлющие в пыльном хаосе старые стоптанные башмаки и колесо от велосипеда, лыжи с трещиной и журналы за бог знает какой год, заплесневевшие маринады и горы разновозрастных игрушек...

Когда читаешь книгу Олега Юрьева, именно такое ощущение и создаётся, – ощущение сбившихся в кучу слов, громоздящихся друг на друге образов, хаотически наваленных миров. И если в кладовке есть хотя бы какой-то смысл, демонстрирующий спрессованные слои времени и некий по-своему гармоничный закон сосуществования рухляди, то в стихотворениях Юрьева нет даже и этого.

Кое-где промелькнёт Хлебников, кое-где Заболоцкий, но в целом – сумбур вместо музыки:

есть город маленький как птичья переносица

на светло-чёрной и сверкающей реке

чей шёлк просвеченный не переносится