Мама, я жулика люблю! | страница 33



— Наташка, как ты его!.. Если бы не Женька, он бы тебя убил. А я его сто лет не видела, надо же — по-грузински говорит. Ты тоже мне — подружка! Ничего не рассказываешь!

И не буду ничего ей рассказывать. Вот тебе и «Алые паруса», вот тебе и новая прическа, вот и погуляли…

* * *

Мои волосы падают. Может, и надо было их слегка начесать и лаком покрыть. Накручиваю челку на бигудинку и подметаю пол в «моей» комнате. Звонка в квартиру не было, но я слышу, как кто-то входит. Я оборачиваюсь с метлой в руках, с бигудинкой на лбу. Саша… Он чем-то похож на Гарика. Хватает меня за руки и начинает трясти.

— Где ты была, а? Где?

Чужой какой голос у него!

— Что я сделала такого? Что ты меня трясешь? Где я была?

— Вот именно — где?

Я его так ждала, а он…

— На «Алых парусах» я была. Я ждала, ждала твоего звонка…

— Недолго ты ждала!

— Мне теперь и из дома нельзя выйти, да? Я была с Ольгой, с какими-то мальчишками. Я была на проводах белых ночей. Я, может, с детством прощалась!

— Тебя видели ночью! В компании пьяных уродов. Пьющую из горлышка. Пьяную!

— Неправда. Там все пили из горлышка. Они не уроды — молодые мальчишки. И я не была пьяная. Мы просто гуляли!

Я готова разрыдаться от обиды. Он садится на диван, закуривает. Все так же сигаретку держит — между указательным и большим. Может, он в тюрьме сидел? В кино все уголовники так сигаретку держат. Что я оправдываюсь перед ним?

— Что ты, свихнулся? Я же не скрываю, где я была!

Бросаю дурацкую метлу и сдергиваю бигудинку.

— Я подстриглась, а ты…

Он уже улыбается, но грустно.

— А как же хвостик?

Господи, хвостик ему жалко! Я подхожу и сажусь ему на колени. Он целует меня, треплет волосы. Командир. Конечно, ему захотелось покомандовать мной. Но это хорошо. Это значит, он меня своей считает. И я хочу быть его, нужной ему.

11

У Мамонтова любимая женщина забрала надежду на нужность — не нужен он ей. Виктор завербовался в экспедицию, в тайгу. Через месяц уезжает. Сашка странно поглядывает на меня, когда Витька про экспедицию говорит. А Мамонтов все поет песни про любимых и преданных женщин и про друга, который уехал в Магадан — «снимите шляпу, снимите шляпу», — потому что друг уехал просто так, сам.

Мы идем с Александром по улице, и мне кажется, что мы парим в воздухе. Не высоко, а слегка как бы оторвавшись от асфальта. И все на нас смотрят.

Он… Ах, он красивый, и он похож на воина. Каждая мышца — кулак. Лицо его недвижимо. Он поворачивает его направо — улыбка, улыбка мальчишки. Воин с улыбкой мальчишки. Он видит ее. Она… Она покачивается на тонких ножках, и на правой коленке ссадина — она очень любит движение. И ножки, все ножки — мельком полоска юбочки, как качели на бедрышках… И голова в треугольной косынке — красное, синее, белое, и синие якоря. И рот полуоткрытый, и глаза распахнутые в восторге, неверии, что все это с ней…