Стихотворения и пьесы, 1917-1921 | страница 27



          в теплоте
сам живет       Вудро       Вильсон.
Дом какой — не скажу.
            А скажу когда,
то покорнейше прошу не верить.
Места нет такого, отойти куда,
чтоб всего его глазом обмерить.
То,
 что можно увидеть,
          один уголок,
но и то
   такая диковина!
Посмотреть, например,
          на решетки клок —
из гущённого солнца кована.
А с боков обойдешь —
          гора не гора!
Верст на сотни,
         а может, на тыщи.
За седьмое небо зашли флюгера.
Да и флюгер
      не богом ли чищен?
Тоже лестница там!
         Не пойдешь по ней!
Меж колоночек,
          балкончиков,
                портиков
сколько в ней ступе́ней
и не счесть ступне —
ступене́й этих самых
         до чертиков!
Коль пешком пойдешь —
             иди молодой!
Да и то
   дойдешь ли старым!
А для лифтов —
            трактиры по лестнице той,
чтоб не изголодались задаром.
А доехали —
      если рады нам —
по пяти впускают парадным.
Триста комнат сначала гости идут.
Наконец дошли.
          Какое!
Тут
опять начались покои.
Вас встречает лакей.
Булава в кулаке.
Так пройдешь лакеев пять.
И опять булава.
          И опять лакей.
Залу кончишь —
             лакей опять.
За лакеями
          гуще еще
         курьер.
Курьера курьер обгоняет в карьер.
Нет числа.
    От числа такого
дух займет у щенка-Хлестакова.
И только
       уставши
       от страшных снований,
когда
     не кажется больше,
          что выйдешь,
а кажется,
    нет никаких оснований,
чтоб кончилось это —
             приемную видишь.
Вход отсюда прост —
в триаршинный рост
секретарь стоит в дверях нем.
Приоткроем дверь.
По ступенькам — (две) —
приподымемся,
          взглянем,
                  ахнем! —
То не солнце днем —
цилиндрище на нем
возвышается башней Сухаревой>*.
Динамитом плюет
и рыгает о нем,
рыжий весь,
        и ухает ухарево.
Посмотришь в ширь —
иоркширом иоркшир!
А длина —
    и не скажешь какая длина,
так далеко от ног голова удалена!
То ль заряжен чем,
       то ли с присвистом зуб,
что ни звук —
      бух пушки.
Люди — мелочь одна,
            люди ходят внизу,
под ним стоят,
      как избушки.
Щеки ж
   такой сверхъестественной мякоти,
что сами просятся —
         придите,
             лягте.
А одежда тонка,
          будто вовсе и нет —
из тончайшей поэтовой неги она.
Кальсоны Вильсона
         не кальсоны — сонет,
сажени из ихнего Онегина.
А работает как!
      Не покладает рук.
Может заработаться до сме́рти.
Вертит пальцем большим
             большого вокруг.
То быстрей
       то медленней вертит.
Повернет —