День Литературы, 2011 № 03 (175) | страница 35




Отсюда же (как мне представляется) и происходит бытовавшее в 60-е годы мнение о недописанности и неоконченности романа. Уж не было ли это мнение – булгаковским? И не вдова ли писателя донесла его до нас?



Лев Николаевич Толстой, когда собирал своё "Изложение Евангелия", имел перед собой совершенно конкретную и ясную цель: через евангельские стихи, через слова Иисуса Христа, через Его поступки оправдаться самолично и оправдать собственные свои религиозные и философские взгляды. В толстовском "Евангелии" нет ни одного слова отсебятины. Толстовский mix на темы "Евангелий" – это тенденциозный цитатник, где каждая цитата, каждая фраза стоят строго на своём месте и совершенно определённую смысловую нагрузку несут в себе. Преподанный в данном ракурсе Христос представляется Толстому как бы адвокатом, а евангельские строчки как бы естественным образом складываются у него в речь защитника на суде.


Иное дело булгаковский "роман в романе". (Кстати, уже объём, отведённый палестинским главам в общем объёме повествования, говорит об искренности в их написании и о значении их для автора.) Здесь, в этих главах, нет ни одной переписанной точно евангельской фразы. Здесь всё и сплошь отсебячита и вульгарная переделка.


Но при этом Булгаков не мог в Га-Ноцри видеть Христа, не мог имя Иисуса коверкать в русском языке на Иешуа, потому что не мог не понимать, что называть Спасителя не Его именем – есть кощунство, приписывать Спасителю не Его речения и не Его поступки – есть святотатство, а переиначивать под себя текст и состав Священного Писания – есть исключительный и преступный грех.


Булгаков, будучи православным по вероисповеданию, будучи воспитанным в религиозной семье и в православной традиции, являясь одним из острейших умников своего времени, обо всём этом не мог не знать. И никогда не стал бы он писать целый "роман в романе" только ради финальной сцены, где распятый Иешуа остаётся навеки земным, т.е. получилось нечто вроде разоблачения и соответственно единая линия протянулась от театра Варьете (где разоблачения требовала администрация) через бал у сатаны и – к Лысой Горе (где разоблачение случилось). И чтобы здесь быть однозначно и конкретно понятым, я – повторюсь: единая линия от сатаны к антихристу.


Иное толкование превращает "роман в романе" в бессмысленную пигалицу, ради которой не стоило тратить столь много бесценного писательского времени.