О дородных журналах | страница 2
Кроме прозы, очень хороши краткие рецензии - самые многочисленные и быстрые. Лит. критика тоже есть хорошая. Маргинальные жанры, типа "Дневник писателя" не особо радуют.
Между прочим, в каком-то номере была довольно большая подборка стихов надежды русского рока (как бы не несбывшейся, это ее реггей... старые вещи - на порядок лучше, в новых - его нет) Ольги Арефьевой ["* - ковчег"]. На бумаге, честно говоря не очень смотрится, но сам факт...
Публицистика выражена слабо, наблюдаются метания между постмодерном и правой новомирской позицией (член редколлегии Масарский пишет прямо по Солженицыну). Но здесь в общем-то не очень четко. Они во времена перестройки социализму с человеческой рожей все же сочувствовали, это немного осталось.
***
"Октябрь"
Загадочное явление. Проза и публицистика - это тянитолкай, сошлись, что называется волна и камень, стихи и проза, лед и племенная политика как орудие революции. В публицистическом отделе выступают: какой-то философ из Аграрной партии, Кара-Мурза с группой товарищей (все - из "Нашего современника"!), профессор из нашей яростно марксистской Плешки. О чем пишут, понятно: славься, община, за народный социализм, страну губят гарвардские мальчики, сохраним Рассею...
А проза такая (может быть, нерепрезентативно, но взял номера со знакомыми именами). В. Кантор. "Крепость". Сюжет (а остальным можно и пренебречь, стиль - величина бесконечно малая) двояк, но в общем таков:
а) старая еврейская революционерка, вернувшись в 1926 году из Аргентины, тогда же невинно страдает от шовинистической политики ВКП(б), прозябает в безвестности, вокруг нее разворачивается некая несчастная любовная интрига, затем она умирает и попадает в рай (подробно описано по Моуди), потому что она как коммунистка хотела много добра людям.
б) вторая линия - прямо из Достоевского: русский хулиган из антисемитских соображений устраивает небольшой погром кидает кирпич в окно учителю литературы, верней, в кроватку его ребенка, но, по чистой случайности, убивает (не до конца, кажется) не малютку, а его дедушку. После чего этот новый Смердяков представляет учителю Иваном Карамазовым (здорово с соседушкой по номеру Кара-Мурзой аллитерирует) невинного еврейского мальчика. Правда, с ума сходит не мальчик, а его тетя - дочка революционерки, но это не суть важно.
А "Крепостью" роман называется тоже не спроста, там философическое рассуждение есть: в Европе "крепость" - оплот, сооружение, охраняющее свободу, а у нашего Даля наоборот: первое значение этого слова - документ о крепостном состоянии. Прощай, немытая Россия, короче.