Евреи, которых не было. Книга 2 | страница 50
«При сопоставлении обязанностей, налагаемых на евреев-земледельцев с правами, данными исключительно евреям, и с теми, какими пользовались прочие податные сословия, — нельзя не признать, что правительство очень благоволило к ним (евреям)» [25, с. 171].
Благоволило не из какой-то особой юдофилии, конечно, а в стремлении сделать евреев более понятными и более похожими на остальных. Но благоволило ведь… И тем большим возмущением встречало русское общество заявления, что причина бедности евреев — «черта оседлости в сочетании с запретом на крестьянскую деятельность» [29, с. 133].
Это утверждение вообще распространено в еврейской исторической литературе, и оно совершенно несправедливо. Запрет приобретать землю (но вовсе не работать на земле!) будет введен только в 1903 году, когда правительство станет любой ценой мешать евреям обогащаться. Переносить эту позднюю меру на ВСЮ историю евреев в России попросту неверно и нечестно.
Так же дико и утверждение, что «земледелие запрещено еврею его народным духом, ибо, внедряясь в землю, человек всего легче прирастает к месту» [30, с. 111]. Автору этого перла, господину Гершензону, стоит посоветовать повнимательнее изучить культуру и историю своей цивилизации — всех народов, исповедовавших иудаизм. Запрет на земледелие отсутствует в иудаизме, и многие евреи во все времена занимались земледелием, порой довольно успешно. Да ведь и среди ашкенази были люди, к которым убегали русские крестьяне от помещиков… Так что объяснить высказывание господина Гершензона могу только двумя причинами:
1. Он не владеет материалом.
2. Он выражает позицию какой-то другой группы людей — религиозной, культурно-исторической, политической… неважно. Но не евреев. А чтобы выразить эту позицию — сознательно лжет.
«Царизм почти совершенно запрещал евреям заниматься земледелием» [31, с. 36]. Это утверждение совершенно неверно, и опять же — попросту бесчестно. Евреи не желали заниматься земледелием, и вот за что можно без всяких оговорок предъявить счет царскому правительству, так это за патологическое нежелание вовремя понять это и жестокое, грубое стремление силой загнать евреев в крестьяне (а точно такое же обвинение в нежелании ничего слышать вполне можно предъявить и евреям).
Я могу найти только одно объяснение причины, по которой эта байка так дорога сердцу многих еврейско-русских интеллигентов. Ведь эти люди живут среди русских, и они хорошо понимают — большинство русских совсем по-другому относится к земледельческому труду, в том числе и те из русских, кто готов «бороться с самодержавием», «экспроприировать экспроприаторов» и «превращать войну мировую в войну гражданскую». Они прекрасно понимают, что отказ от земледелия непопулярен у русских, в том числе у русских самых что ни на есть демократических убеждений. Тем более эта позиция совсем непопулярна для широких слоев русской интеллигенции начала XX века, которая вышла из крестьянства одно или два поколения назад и связана с ним сплошь и рядом личными, в том числе и семейными связями.