Героиновая пропасть | страница 115



— Костя, я тебя глубоко уважаю. И Славка — тоже. Но ты неправ. От кого его было защищать? От подельников?

— Сперва докажи, а потом горячись. Все, езжай и не мешай работать!

В этом был весь Меркулов. А в кабинете Турецкого трезвонил телефон.

— Турецкий, — буркнул Александр Борисович, неохотно поднимая трубку.

— Ну, ты, надеюсь, слышал? — В голосе Грязнова явно звучало злорадство.

— А ведь это мы с тобой виноваты, Славка, — ответил Турецкий.

— Ты… это… не заболел, часом?

— Заболеешь! Когда тебе любимый начальник такие обвинения в лицо тычет. И тебе тоже, кстати.

— Ребяты, у вас там все в порядке? С головами?

— Увидишь… Поедем, что ль? Кто за кем заскочит?

— Ну, я себя уважать перестану, если явлюсь на место происшествия в твоей тачке.

— Была бы честь предложена. А у меня твоих генеральских комплексов нет, пока не обзавелся. Ладно, жду…


Турецкий постарался «освежить» в памяти прежний разговор с Каманиным, во время которого тот старательно изображал полное непонимание происходящего, и сопоставил с теми сведениями, что были сегодня, с утра, получены после просмотра «личного дела» Егора Андреевича Каманина в Управлении кадров МИДа. И это сопоставление было определенно не в пользу заместителя министра.

Визитка Сергея Игоревича действительно оказала магическое действие на главного кадровика. Увидев написанный рукой министра свой телефон и фамилию-имя-отчество, он стал вмиг любезным и внимательным к посетителю. Лично провел Турецкого в закрытую для посторонних комнату, где стояли стол и стул, и больше ничего не было, предложил сесть и подождать, а сам важно удалился и вернулся минут двадцать спустя с пухлым «личным делом». Положил на стол перед Турецким и попросил лишь об одном: не делать заметок для памяти, материалы ведь закрытые.

Александр Борисович изобразил полнейшее понимание, видя при этом, что подписки о неразглашении с него тем не менее никто брать не собирается. Да и зачем что-то записывать, когда он вполне полагался на собственную память!

Оставшись в одиночестве, он начал листать «дело».

Народ здесь, конечно, скрупулезный, ничего не скажешь. Всякую фитюльку в дело подшивали. Может, и нет в ней пока особого смысла, а вдруг потом пригодится? Знал Турецкий эту неистребимую жажду буквально всех кадровиков вставлять всякое лыко в строку. Сколько подобного насмотрелся за два десятка лет изучения человеческих судеб, пропущенных через кадровую политику!

Вот и здесь — и школьные характеристики, и студенческие. С кем дружил, какие компании водил, куда выезжал и с какой целью, сведения о родственниках — ближних и дальних, об изучении языков…