Паломничество жонглера (фрагмент) | страница 3
В колючем и сыром овраге было холодно, и Кайнор, плюнувши на все, решил сперва вернуться к повозкам: там уж что-нибудь сообразим. Хорошо, сапоги успел натянуть за мгновение до конфуза, теперь не нужно месить босыми ногами грязюку.
Месишь сапогами.
Руками обнял себя за плечи, сорочка развевается веселым парусом и цепляется за все вокруг. Идешь, сопровождаемый непрерывным треском, и оставляешь за собой клочья и нитки на ветвях.
"В сущности, - сказал себе Кайнор, - есть даже нечто положительное в таких вот переделках. Подымают, знаете ли, цену собственной жизни, кровь, знаете ли, разгоняют застоявшуюся..."
Он наткнулся на особо вредный куст, поцарапался - застоявшаяся кровь жизнерадостно проступила на запястье. Выругался: "В общем, все верно, но в тридцать семь как-то оно не очень, по оврагам мельтешить. Несолидно".
Кайнор уже почти решил завязать (хотя бы временно) с хаживанием к чужим женам, когда наконец овраг закончился. На поляне стояли фургоны, дымил забытый всеми костерок, стреноженные кони пощипывали травку.
Другие кони, под седоками, свирепо выплясывали на краю поляны. Всадники их выглядели внушительно - как и полагается королевским гвардейцам.
В первый момент Кайнор решил, что это за ним. Муж Зойи оказался не только рогатым, но также сообразительным и глазастым, успел нажаловаться кому следует...
Бредятина! Откуда бы ему староста деревни гвардейцев достал, из кармана своего, что ли? Или у старосты в подвальчике хранится набор бутылок, открываешь такую, а оттуда - гвардейцы, гвардейцы!.. - "Что прикажешь, хозяин?"
Ага, сейчас! У старосты-то подвальчик не пустой, конечно, но бутылочки там более приятного свойства, это точно.
Тогда откуда взялись эти, на лошадях?
Впрочем, откуда бы ни взялись, Кайнору лучше в таком виде на глаза им не попадаться. Он вернулся в овраг, показавшийся уже почти родным, и залег в кустах, из которых можно было просматривать всю поляну с творившимся на ней действом.
Творилось - странное.
Жмун, растрепанный и недоумевающий, в окружении остальных циркачей, стоял перед гвардейцами едва ли не по стойке смирно. Кайнор знал Жмуна уже не первый год и впервые видел его таким. Смирением старый фокусник никогда не отличался: даже если вел себя вроде бы почтительно, умел, жучина, тоном или просто разворотом плечей показать, что подчиняется только внешне.
Сейчас вся фигура Жмуна олицетворяла собой сплошную покорность. Гвардеец (видно, старший в отряде) нависал над фокусником нешутейным обещанием скорой расправы за грехи этой и всех прошлых Жмуновых жизней. Скупые, презрительные движения, короткие слова-плевки - так высокородный господин швыряет горсть медяков нищему калеке.