Кузина королевы | страница 29
– Я не шутил, когда признался вам в любви, – прошептал он ей на ухо.
Он действительно не шутил, но у него было достаточно возможностей доказать это, так как они виделись каждый день. Пенелопе приходилось быть рядом с королевой по долгу службы, а Филипп принадлежал к узкому кругу тех придворных, чье общество Елизавета I любила больше всего. Они видели друг друга и во время официальных церемоний. Когда фрейлины с неспешной ритуальностью и подобострастным почтением выносили золотые блюда к королевской трапезе, Пенелопа не могла не замечать высокую, полную достоинства фигуру виночерпия ее величества.
Когда ее первое удивление прошло, ей пришлось признать, что он действительно искренне влюблен в нее. Однако иногда ей казалось сомнительным, что он, зная ее так долго и в течение некоторого времени воспринимая ее как свою будущую жену, влюбился сразу же после того, как она вышла замуж за другого. Он, конечно, обманывал себя, изводил поэтической страстью к недостижимому, а Пенелопе, которая была практичной особой, все это казалось несколько фальшивым.
– Но почему? – не соглашался Филипп. – Поймите, я долгое время видел в вас ребенка, кузину, если угодно. Теперь вы совсем не ребенок – и в этом разница. Я признаю, что был ослом, но теперь все иначе. Господь видит, Стелла, как я страдаю от печали и сожаления, а вы относитесь к моей искренней любви как к какой-то выдумке, годной лишь для стихов. Вы думаете, у меня в жилах чернила?
Пенелопу поразила его горячность, и она, как всегда, задала ему вопрос, на который он не нашелся что ответить:
– Как любовь к чужой жене может быть искренней?
Заставив его беспомощно замолчать, она испытала жалость к нему.
Но так или иначе, Пенелопа наслаждалась жизнью. Она досыта наелась одиночества за долгий предыдущий год, сначала у Хантингтонов, затем в Лизе. Теперь она расправила крылья. Для нее уже не составляло секрета то, что она является признанной красавицей двора. Она общалась с людьми тех же идей и взглядов, что были у нее. Поклонение Филиппа Сидни было частью ее успеха. И еще были сонеты – берущие за душу, удивительные, пронизанные радостью и грустью. Филипп приносил новый сонет раз в три-четыре дня, и они изумляли и приводили в восторг Пенелопу. Ни она, ни кто-либо из придворных никогда не читали подобного. Сидни был новатором, опередившим свое время на десятилетия. Он использовал итальянскую сонетную форму, наполнив ее утонченной гибкостью английского языка и такой глубиной чувства, какую не удавалось выразить никому до него. В своей безответной любви он был склонен пасть перед Пенелопой ниц и просить растоптать его. Благодаря его поэзии двор начал относиться к леди Рич с благоговением.