Пятница, тринадцатое | страница 38



— В общем, не хватает, — спокойно подтвердил Максим, вытирая губы салфеткой. — Японцы, видите ли, считают, что до определенного возраста детям можно разрешать все. Скажем, лет до двенадцати-тринадцати. Зато потом необходимо перемещать ребенка в очень жесткую среду, где его поведение будет ограничено строгими социальными рамками. Судя по традиционному поведению японцев, эта методика дает очень хорошие результаты.

— Жесткая среда — это здорово, — подтвердил стриженый Сема. — Но я бы снизил границу лет до двух-трех, пока детеныш не начал болтать…

А Капустин-младший продолжал резвиться. Вынув из кармана коротких штанишек какую-то железяку, он придумал для кошки новое испытание.

Вячик, он же Славик, проводил металлической штуковиной по ребристой батарее центрального отопления, издавая немыслимый скрежет, который безумно пугал кошку. Деться бедному зверю было некуда, так как мальчишка отрезал усатому четвероногому все пути к отступлению.

Профессор на этот раз не выдержал. Дверь номера, в котором он обитал, распахнулась, и на пороге появился рассерженный старец.

Он некоторое время глядел на издевательство Славика над животным, как бы раздумывая, начать ли ругаться или применить более мягкий способ убеждения. И, судя по его дальнейшим действиям, остановился на последнем выборе — как-никак годы смягчают характер.

Алексей Данилович Шмаков умудрился изловить Вячика, когда тот в очередной раз гонял кошку по коридору, и, ухватив его за плечо, что-то зашептал на ухо мальчишке, показывая на свою комнату.

Тот заинтересованно склонил голову и, кивнув, подбежал к родителям.

— Пап, мам, можно я пойду к этому дяденьке в номер, он хочет показать мне какие-то интересные книжки! — попросил запыхавшийся Вячик.

— Конечно, — согласилась Дора, с благодарностью посмотрев на ожидавшего у дверей профессора. — Потом сам поднимешься в номер, хорошо? Постой-постой, я тебе губы оботру, а то ты извазюкался в желе. Ну вот, все, теперь беги!

Вячик Капустин вприпрыжку поскакал по коридору и, напоследок скорчив зашипевшей кошке страшную рожу, ко всеобщему удовольствию, исчез в номере профессора Шмакова. Дверь захлопнулась.

И только теперь, когда мальчика не было среди нас, я смогла оценить все прелести тишины, не нарушаемой ни топотом ног, ни музицированием на батарее отопления, ни дикими воплями.

Уж и не знаю, чем профессору удалось так зацепить мальчишку — наверное, у Алексея Даниловича и вправду был педагогический талант, только факт остается фактом — Вячик пробыл в номере целых два часа.