Письмо из Жезказгана | страница 3
Опять трясётся фонарик. Каждый раз, когда проходит состав, трясётся фонарик.
Мы сняли на двоих эти роскошные апартаменты, которые не нужны никому из железнодорожников, отринув понятия комфорта примерно так же, как мой желудок отринул жезказганские сосиски.
Видишь, я весел, красавица. Всё равно ещё один год прошёл бы зря, а так я хотя бы стараюсь писать тебе письма, закладывая красивый слог в эту толстую бумагу, пытаясь перепрыгнуть себя и не взять обратный билет, в полной уверенности, что ты ещё здесь и даже прочтёшь письмо целиком, а не только самое начало и самый конец, чтобы не оставлять царапин на глади. Я называю чувства гладью, хотя ближе всего для чувств и глади слово "голод" - несмотря на то, что постепенно я привык к себе теперешнему, я продолжаю голодать по тебе, и не помню ровным счётом ничего из той хмурой ночи, когда мы оба были неправы и кричали, растрачивая себя на пустяки.
Я учусь рисовать тебя. Как и обещал, я вернусь, если научусь. А если не научусь, буду годен к топографии в третьем пехотном, или в любом месте, где не знают, что такое погода дрянь, и тёплые руки, и холодные взгляды, и где всей этой гаммы никто-никто не заметит, не ощутит и не сыграет.