Чарльз Буковски: Интервью: Солнце, вот он я / Сост. Д. С. Калонн | страница 93



Возвращались ли вы в Европу после переезда в Америку?

Ни разу. Возможно, мне так и не удастся.

А хотите?

Неплохо бы... Да глупость это. Мне бы хотелось съездить в Андернах, пройтись по городку, вот и все. Больше ничего не хочу.

Потому что вы там родились?

Ну. Знаете, я парень романтичный, я очень сентиментален. Слабак. Мне бы просто хотелось съездить. Ну переночевал бы там, может. На большее я не претендую — только съездить. Улица, где родился... и после стольких лет — вернуться. Вероятно, его весь разбомбили к чертовой матери, а потом, наверное, отстроили заново, но хоть что-то. Знать хотя бы, на каком углу это было, понимаете. Мягкотелый я, сентиментальный. Вот поэтому у меня с женщинами неприятности — я привязываюсь. Все мои женщины говорят: «Ты такую жесть пишешь, но ты же слизняк, внутри сплошь зефир». (Глупо хмыкает.) И они правы. Во мне чего-то не хватает...

Вы сказали, ваш роман выходит в ноябре?

Да, и называется он «Мастак», довольно толстый.

Кто выпускает?

«Блэк спэрроу». Я этот роман все писал и писал, и у меня он занял... Свой первый роман «Почтамт» я написал за двадцать ночей... двадцать или двадцать одну. Я только ушел с почты и думал, что без большого дяди, который мне зарплату платит, мне не выжить. А на писательстве я зарабатывал недостаточно, чтобы бросать работу. Я пытался быть писателем — в пятьдесят-то лет. В Америке, если у тебя нет профессии и ты все бросаешь в полтинник... Это почти невозможно, я пробовал. Ставка поэтому была просто дьявольской, и меня потряхивало. Но! Я все бросил! Я бы сдох, если б остался. В общем, я написал роман. За двадцать ночей. Затарился виски, радио играло классику, кучка дешевых сигар и стопка писчей бумаги, над головой — яркий свет, и еще пиво. Пиво, сигары и классика... Каждую ночь... Не думал, что за двадцать ночей закончу. Я поставил себе цель; я сказал: «Буду печатать по десять страниц через один интервал»; я же привык работать ночами. Но как в постель ложился — не помню. Наутро просыпался весь больной и блевал... Господи! По всей кушетке бумага разбросана, и я говорил: «Давай-ка глянем, удалось мне десять страниц за ночь сделать?» И я их собирал. Десять... двенадцать... четырнадцать... восемнадцать... двадцать три страницы! Боже праведный. Сегодня сделаю всего десяток и все равно на тринадцать буду опережать! Я все время превышал норму. Наутро, конечно, мне приходилось брать последние страницы... понимаете, когда я сильно уже напивался, письмо несколько выходило из-под контроля...