Звезды не для нас | страница 30
Арина шла по дорожке, держась за Костю, и ни о чём не думала. В голове осталась приятная пустота, а на губах, почему-то, вкус поцелуя из сна. Пусть она сегодня и не поймала Призрака, зато поймала Костю.
Тоже неплохой улов, если подумать.
Моё славное Пугало
Дмитрий Владимиров
г. Гданськ
– Долг! Долг не погашен, смерть уже ясна! Дай мне её! Впусти меня!
Правду глаголют, пришла беда, закрывай ставни, дверь на замок, а сам лезь в бомбоподвал. И жди, когда беда минет… А когда беды аж раз, два, три?
Первая подкралась незаметно, с холодным ветром и проливным дождем с едким запахом. Мать возвращалась с Поселка, и укрыться, как назло, ни под землей, ни в бетонных укрытиях. Впился дождь в тело, пронзил рогожу, ветер погнал по телу холод.
Кашель с мокротой, ядрено-зеленая слизь комьями, жар по телу, а ноги холодные.
– Лисика, как же мне… Я долгов набрала, крышу доделать, запасы до лета дотянуть, – стонала мать.
– Мам, я достану горькие таблетки, полегчает…
– Ох, тяжело, сиротам, тяжко… – причитала Мать в холодной постели.
Долги…
Это беда для нас, бедняков.
Те, кто побогаче, в поселках или в городах, процент хороший вешают. Причем знают когда. Бывает, чуть не бесплатно товар отдают, если он у них в избытке или гнить начинает. За гроши, за услуги – подмети, накорми худобу, сцеди с козы молоко или полынь горькую, сок который после Туманной Войны стал хуже кислоты… Да и тогда, дадут перчатки, ведерко закрытое…
А когда не сезон? Зимой за хлеб, даже из порошка довоенного, просят немало. Хочешь в долг? Серафима, у которой по углам картинки с людьми развешаны, даст, и еще сверху попросит. А Ермаль? Руки у него, словно у робота, все точно смастерит, все починит… И двушку сверху попросит…
А если нечем платить, то себя на части распускай… И делись с ними радостью, восторгом, нежностью или горем, презрением, отвращением, скорбью… Вон, гуторят, городские увальни любят веселиться до упаду, а среди жен их, наоборот, печаль и паника, ужас и трепет в почете…
Третья же беда стучала в двери.
Кожеход.
– Долг не погашен, смерть уже ясна! Дай мне её!
– Нет, Лисика, не открывай. Я завтра стану, долги в селе раздам, а потом, пусть окаянный меня хоть на куски разбирает… Не достанется ему ничего, – хрипела мать.
Лисика кинулась к двери и завопила:
– Запрещаю! Убирайся! Убирайся, тварь неживая!
В окно сунулась морда Кожехода. Узкое, бледное, как мука, с ржавыми зубами. Размер морды со стол в кухоньке, а сам он с телегу. Туловище под полупрозрачной пластмассой. Железные щупальца, вместо рук и ног, крутятся, вертятся, несут Кожехода долг собирать.