Моя последняя ложь | страница 121



– Это хорошая причина.

– Мне тоже так кажется. Я надеюсь, что ничто его не испортит.

Боль в груди сменяется онемением. Мои мысли занимает еще одна строка из дневника Вивиан.

Она что-то подозревает.

– Я уверена, что все будет в порядке. – Я стараюсь говорить бодро, надеясь скрыть свою тревогу. – Все отлично проводят время.

Френни отрывает взгляд от воды и смотрит на меня. Ее зеленые глаза болезнь изменить не в силах. У нее внимательный взгляд: кажется, будто она видит меня насквозь.

– А ты, Эмма? Тебе нравится?

– Конечно. – Я не могу даже смотреть на нее. – Очень.

– Хорошо, – говорит Френни. – Я довольна.

В ее голосе нет ни намека на тепло. Тон прохладный, словно легкий ветерок, кружащий над озером и посылающий по нему волны. Я потуже затягиваю халат, потому что мне вдруг становится зябко, и бросаю взгляд на Особняк. Там как раз появилась Лотти. Она стоит на террасе.

– Вот ты где! – кричит она. – Все в порядке?

– В порядке, Лотти. Мы с Эммой просто болтали про лагерь.

– Не задерживайся. Завтрак остывает.

– Вам пора, – говорю я Френни. – А я должна разбудить девочек в «Кизиле».

– Я не закончила историю про Чета и сапсанов. Она очень короткая. Чет просто сходил с ума из-за этих птенцов. Он все время на них смотрел. Мне кажется, он их полюбил. А потом случилось то, к чему Чет был не готов. Птенцы проголодались. И мама сделала то, что делают все мамы. Она их покормила. Она улетела и стала кружить в небе, пока не заметила добычу. Голубя. Бедного, ни о чем не подозревающего голубя. Возможно, он даже летел в Центральный парк. Мама-сапсан спикировала и схватила его. И принесла его в гнездо. Чет все видел. Она разорвала голубя на части своим острым крючковатым клювом и по частям скормила птенцам.

Я вздрагиваю, потому что ясно вижу хлопающие крылья и перышки, летящие по воздуху, как снег.

– Ее нельзя винить, – будничным тоном продолжает Френни. – Она выполняла свою обязанность. Она заботилась о птенцах. Но это разбило сердце Чета. Он пригляделся к крошкам-птенцам, и они показали свое истинное лицо. Он лишился детской наивности. Совсем маленького кусочка себя. Но он так и не обрел его снова. Мы с ним не говорим про тех сапсанов, но я уверена, что он жалеет, что наблюдал за ними. Он наверняка скажет, что не должен был подходить так близко.

Френни встает на ноги с некоторым трудом и пытается отдышаться. покрывало сползает вниз, и я вижу ее худые руки. Она быстро натягивает его обратно и говорит: