Миниатюры | страница 31
Более того, на самом деле матерится огромное большинство населения.
Просто некоторые матерятся, закрывшись дома, боясь какой-то там ответственности. За что ответственность? За откровенное выражение эмоций? Даже психологи говорят, что нельзя скрывать, сдерживать эмоции — от этого могут быть различные психические и сердечные заболевания. А вы твердите мне, чтобы я не матерился? Вот некоторые тут спрашивают хитро: мол, не хотите ли вы, чтобы и ваши дети матерились? Отвечу просто: а вот детей не тронь. Дети, они вырастут и сами решат, материться им или нет. И вообще, прежде чем бороться с моим матом, сначала ликвидируйте безработицу, поднимите зарплату, очистите воздух, закройте дебильные программы на телевидении, исправьте власть… Много есть еще сфер приложения рук тем, у кого кое-где чешется. А мат не троньте! Мат — это искреннее и открытое выражение эмоций, когда одним емким словом можно выразить любую сложную мысль. И главное, всем будет понятно. Матерился, матерюсь, и буду материться, несмотря ни на что.
Сисадмин
Все двери здесь были сделаны под правую руку. Все красивые деревянные двери, покрытые светлым лаком, с блестящими начищенными ручками «под бронзу» открывались направо. Так все и ходили — открывая правой рукой и выходя в коридор учреждения. И только сисадмин всегда открывал левой. Распахивал, замирал на миг на пороге, выглядывая налево. Потом делал шаг вперед и заглядывал за открытую дверь — направо по коридору. Потом аккуратно закрывал дверь и бесшумно шел длинным коридором, притормаживая перед поворотами и делая шаг в сторону, к середине, на ковровую дорожку. И никто этого не замечал. До тех пор, пока однажды он не забыл сохраниться. С тех пор у них здесь появился новый сисадмин.
В каждом — ребенок
В каждом остался ребенок. Даже в том, кто это тщательно от всех скрывает. Даже в том, кто неодобрительно ругается на соседей — ишь, в детство впали, ишь, ребячатся… Только этот ребенок — он же такой разный, как разными мы были в детстве. В одном сидит любознательный и жизнерадостный пацан. Он сует нос везде, лезет через забор с колючками, чтобы выяснить, что там такое белеет в кустах, спрашивает и переспрашивает, слушает и задает вопросы. Ему интересно все вокруг, и он, бывает, видит то, что не замечают другие. В другом — послушный ученик. Если ему говорить и показывать — он все поймет, и будет делать правильно. Но если не показать, так и останется на всю жизнь учеником. В третьем — капризный избалованный ребенок, которому объяснили, что он — самый лучший. Он не стал лучшим, потому что становиться никем не надо. Он уже — лучший. А кто так не считает, тот просто завидует ему черной завистью, а сами никто и звать их никак. В четвертом — плакса, с детства отвечающий на камень на дороге, на дождь с неба, на грубость товарищей только плачем, только нытьем. В пятом — задира и хулиган. Он повзрослел, но с удовольствием выпускает задиристого хулигана на волю и отпускает вожжи. В шестом — хитрый проныра, готовый на все ради достижения своих целей. Он холоден и расчетлив, скользок и неуловим. И всегда добивается своего. В каждом — тот, маленький. Даже в том, кто с детства вел себя, как маленький злобный старичок. Вот таким он и живет всю жизнь.