Неприкаянные | страница 45
Речь у тебя такая же сдержанная, как твоя одежда, сказал Джулиано и засмеялся. Смеркалось, вода стала черной, утки плыли к камышам. В оставляемой ими борозде отражалось еще светлое небо. Мне нравилось наблюдать за ним, как он проводит рукой по глазам и одновременно выпячивает губы, прежде чем продолжить свои объяснения. Что шипучие вина тоже пенятся, как шампанское, но что у шампанского хорошего года и цвет лучше, и пузырьки держатся дольше, не говоря уже о его орехово-сливочном букете. Слышала ли я уже о Джорджо делла Чиа, о Майкле Бродбенте?
Я опять не могу заснуть, словно боюсь того, что останусь лишней. Никто не отвлечет меня от меня самой, даже ветер с его шуршанием и потрескиванием.
У одного из этой пары, думает Рита, есть мерзкое свойство убивать насекомых где ни попадя, оставляя красно-коричневые следы, пока они не усеют всю стену.
Над кроватью висят семейные портреты, старые черно-белые фотографии бабушек и дедушек.
Наша мать перед фотографом всегда спешила снять фартук, ей хотелось хотя бы на снимке видеть себя такой, словно ее мечты сбылись. Вместе с тем она обходила стороной магазины, не смотрела на то, что не представлялось ей необходимым. Вкуса эпохи она не чувствовала, ее вкус определяли прожитые годы, и она всегда оставалась верна себе, отчего все больше отличалась от других. Я никогда не видела, чтобы мать просматривала модные журналы, — она как будто бы боялась убедиться в том, как много упустила и до какой степени не походила на других. Когда ей надо было нас приодеть, ко всем церковным праздникам, она подолгу торговалась, вертела и щупала край ткани или выносила на улицу весь рулон — ей надо было увидеть, как он выглядит на солнце, в пыльном свете города, потому что в каждой материи она подозревала какой-нибудь подвох: либо зеленый цвет потом мог оказаться синим, либо качество таким низким, что не стоило целыми днями сидеть за швейной машинкой.
В коридоре слышатся шаги, открывается какая-то дверь. Андрей начинает плакать.
Здесь все еще на ногах, но Петер, наверно, уже спит. Моя отрада, мое утешение.
Вдруг в комнате оказывается Антон. В чем дело? Ты что, постучать не можешь?
Денцель погиб. Где-то между Сараево и Тузлой. Должно быть, от пули сербского снайпера.
Глава четвертая
Туда, в императорские охотничьи угодья, в увеселительный парк, к сосискам и лоботрясам. Туда, в эту сентябрьскую ночь, о которой никогда не знаешь, что у нее на уме. Слишком много всего сразу.