Бифуркатор | страница 48



Мама словно призрак шаркает мелкими шажками к столу.

— Нас всех вывела из равновесия… то, что случилось с Андрюшкой.

Я устанавливаю перед собой тарелку, но хорошо слышу слова мамы. Она хотела сказать смерть. Смерть Андрюшки. Кто знает, мелкий ещё может быть жив. Пусть он в недоступном месте, точнее — в недоступном времени, но ЖИВ!

Бью первое яйцо. Нюхаю. Оно нормальное. Выливаю его в раковину. Второе. Третье. Четвёртое и да… Вот оно. Тот, кто хоть раз разбивал тухлое яйцо, знают это жуткое амбре, перебивающее ароматы всех сортиров мира. А если оно попадает на пальцы, то сколько не мыль порошками, вонь будто забирается под ногти, в самые дальние уголки, и ещё несколько дней лезет в нос.

Прикрывая рукавом нос, я оглядываюсь на маму.

— Тухлое, да? — морщится она, а на лице как бы написано: мне плевать вообще.

Я киваю.

— Ну я же говорила, — жмёт плечами она. — Этим яйцам уже много дней… фу… — теперь вонь доносится и до неё. — Открой окно, Артём, брось ты эти яйца.

Я выливаю тухлятину в раковину и открываю воду. Однако на этом не останавливаюсь. Что если яйцо и правда протухло от времени? Я проверяю оставшуюся пару.

Они оказываются свежими.

***

Дома я не задерживаюсь и тут же возвращаюсь к Стёпке, который собирает мусор по гостиной.

— Одно протухшее, — говорю я, едва ворочая языком от… не знаю даже, страха, ужаса, удивления, восхищения.

— Я так и думал, — вздыхает Стёпка и как ни в чём не бывало швыряет в мусорный пакет использованные салфетки, хлебные куски, найденные на полу. Вид у друга такой, будто мы говорим не о временной аномалии, а о пересоленных кабачках.

— Чёрт возьми! — я запускаю пальцы в волосы, и нарезаю по гостиной круги. — Теория, кажется, и правда верна. Это… это сумасшествие какое-то!

Стёпка задумчиво отдирает от пола конфетный фантик и рассматривает его.

— На девяносто пять процентов понятно, что моя теория верна.

— Девяносто пять? Да тут все сто!

— Ну, яйцо и правда могло протухнуть от времени, — вздыхает Стёпка, отправляя фантик в мусорный пакет.

— Ты правда веришь, что оно протухло после двадцать третьего июля?

— Вопрос не в том, во что я верю, — Стёпка смотрит на меня и жестом профессора Гарварда поправляет очки. — Вопрос в том, как было на самом деле.

Я плюхнулся на диван и уставился на свои руки. Указательный палец всё ещё пах тухлятиной, и запах не давал мне успокоиться.

— Мне кажется, что я помню, на каком месте оно лежало, чёрт, по-моему, двадцать третьего я и правда хотел его разбить в яичницу.