Когда закончилась нефть | страница 24



— Единственная непростительная глупость — это глупость необратимая, — провозгласил Саклас мощным рокочущим басом, слышным, наверное, в самом отдаленном уголке лагеря.

«Идеологической обработкой будет заниматься», — с удивлением подумал Илья. Из-за вчерашнего, надо полагать. С чего такое внимание? Им-то что?

Перед глазами снова заплясали языки пламени, и Илью затошнило.

— Вы думаете, это место — наказание? — сурово вопросил Саклас, простирая лапу вперед. — Глупцы. Это место — последняя возможность искупления. Возможность, который вы — ни один из вас — не достоин. Будь на то моя воля, я давно обрушил на вас груз мерзости, которую вы накопили за тысячелетия своей навозной жизнедеятельности, засунул в ваши ненасытные глотки вашу же собственную гнусь и навсегда погрузил бы в непроглядный мрак вашего тупого самодовольного ничтожества.

Саклас обвел горящим взором передние ряды.

— Но вам дана отсрочка. Вы уверены, что хотите от нее отказаться?

Плац равнодушно молчал.

— Смерть — не избавление, — Саклас — понизил голос почти до шепота, но каждое слово по-прежнему слышалось совершенно отчетливо. — Смерть — это только расставание с телом. Вы уверены, что хотите попасть в место окончательного обитания прежде, чем истечет срок, отведенный на его выбор?

— Распахнулись огромные — размах в два Нимаэлевых — угольно-черные крылья; лица стоящих медленно запрокинулись вверх. На плац словно упала тень.

— Вы уверены?

Воздух задрожал, ноздри обжег запах раскаленного масла. Со страшной скоростью замелькали картины — даже не картины, а обрывки образов — так быстро, что мозг едва успевал их обрабатывать. Беспорядочные груды мяса, какие-то живые лохмотья, крючья, скрежет, раздутые багровые туши, с отвратительным чавкающим хлюпаньем ползущие во всех направлениях. Это было похуже самого жесткого бэд-трипа, и Илья подумал, что сейчас все-таки сблюет. Трехметровая тварь, похожая на крылатых, только без крыльев и лица, словно обгорелая и оплавившаяся, выворачивала наизнанку какую-то тянущуюся — ткань? Не ткань? И снова, и снова, по кругу, безостановочно — безумная, невозможная головоломка или игра. Какие-то лопасти. Звяканье металла, мерный хруст. Длинные полосы чего-то розового, укрепленные на рамы; распяленные отверстия, рвущиеся перепонки.

Только не надо пения, подумал он, но высокое, ангельской чистоты сопрано уже разливалось в вязком воздухе, острой бритвой разрезая кожу и нервы, выжигая из легких кислород, лишая остатков самообладания…