Превращение в зверя | страница 47
На четвертом не горел свет, бег мой пришлось замедлить. Между этажами я и совсем остановилась, решив сделать небольшую передышку. Но спугнул лифт, который открылся где-то там, наверху: вдруг это Дмитрий предпринял, несмотря ни на что, погоню? Побежала дальше, лифт тоже поехал вниз. Мы двигались с ним наперегонки, я надеялась, что достигну финиша первой. Так и оказалось: я успела выбежать из подъезда до того, как он открылся. Выбежала и не оглядываясь понеслась прочь, прочь.
Улица. Спасена! Уже появились первые прохожие, значит, наступило настоящее утро. Который же час, интересно? У меня на руке были часы, но мне захотелось спросить кого-нибудь из прохожих — просто для того, чтобы услышать человеческий голос — нормальный, повседневный, психически здоровый. Мне казалось, что в заключении у безумца я пробыла очень долго: много-много дней. Мне казалось, что находилась я не в обыкновенной квартире, а в безнадежно глубоком подземелье. А еще мне казалось, что теперь-то, после счастливого освобождения, все мои беды позади.
— Простите! Вы не подскажете, который час? — обратилась я к ссутулившемуся от утреннего ноябрьского холода парню.
Он посмотрел на меня отчего-то испуганно (неужели долгое заточение в подземелье наложило отпечаток), вытащил из кармана телефон (куда, боже мой, он собирается звонить?!), недовольно ответил:
— Без двадцати семь, — снова ссутулился и поспешил дальше.
Ну да, я так давно не была на свободе, отвыкла от цивилизации — время он посмотрел на телефоне. Мне опять, как там, в подъезде, стало безудержно, истерически весело. И даже мысль, что податься совершенно некуда, первая трезвая мысль, пришедшая в одурманенную усталостью и бессонной ночью голову, меня не опечалила, а рассмешила. Домой нельзя — мой кредитор-палач, конечно, уже знает, что инструкцию я с первых же шагов нарушила: ночевала неизвестно где и у кого, — к знакомым тоже нельзя. Разве это не смешно?
Я шла по улице бодрым, деловым шагом, под стать утренним прохожим, и закусывала губы от смеха, как в детстве, когда смеяться нельзя, а сделать со смехом ничего невозможно. Долго шла — в голове все пробегали какие-то обрывчатые картинки из прошлого, — пока не поняла, что плачу: мокрому лицу холодно, глазам колко. А еще оказалось, что бодрый мой шаг перестал быть бодрым — еле-еле переставляю ноги. Да ведь силы у меня еще там, в его квартире, кончились. Надо бы остановиться, где-нибудь сесть.
Я села в троллейбус. Не было сил притворяться деловой и обычной — привалилась к стеклу и закрыла глаза…