Голос крови | страница 19



Глаза полны печали?
Ты этот сладкий яд
Готова пить ночами?
Ведь эту песню ночи
Два сердца сочиняли…

— Изыди, нечистый!

Смех — тихий, задорный.

— Оля, Олюшка… Наивная девочка. Ты же искала меня, зачем же удивляться, что я пришел на твой зов? — сладко тянет он.

— Кто ты?

Опять смех. Мужчина замирает и даже запрокидывает голову, чтобы насладиться своим весельем.

— А кто я, по-твоему?

— Не знаю! — кричит она.

— У тебя ведь есть догадки?

— Ты проколол восемнадцатилетней девочке горло!

— Проколол? Какие глупости! Зачем мне это, не пойму?! Это занятие для глупых детишек или маньяка, который окончательно съехал с катушек. А я знаю цену женской крови. Я не пролью ее ни капли понапрасну, — то ли поет, то ли говорит он.

— Кто ты?

— Это ты мне скажи, кто я? — Теперь его тон серьезен. Он уже не шутит и не смеется.

— Ты зло. Ты нечисть. Ты нежить!

— Фу, как грубо! — отплёвывается он брезгливо. — Нежить. Зло… Зло — это очень глобальный масштаб. Я — скорее мелкий пакостник в масштабах вселенной.

— Вампир.

— Во-о-от! — протягивает он довольно. — Уже ближе.

Истерически вскрикнув, женщина круто разворачивается и со всех ног бросается наутек. Она несется так, что от собственной скорости у нее начинают слезиться глаза. В груди печет невыносимо. Вскоре ломается один, а затем и другой каблук. Но она мчится, и даже мысль о том, чтобы остановиться, приводит ее в невероятный ужас.

Крыльцо. Подъезд. Дом. Дверь, лестница, площадка, лестница, дверь. Наконец-то дома…

— Ай-яй-яй! Кто же от вампиров пешком бегает?

Вскрик. Вспышка яркого света — и темнота перед глазами…


* * *


Собственная голова стала невыносимой тяжестью. Ольга морщится, силясь подняться на слабых руках. Странный дурман владеет ее телом. Глаза не открываются, а в голове навязчиво звучит невыносимо томительная песня. Она успокаивает настолько, что ей снова хочется спать. — Не пой больше, — сипло просит она.

— Как скажешь, моя сладкая.

Резкий толчок от постели, и глаза женщины распахиваются. Картинка перед ними плывет и, наконец, обретает в темноте четкий мужской контур.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Что… ты тут делаешь? — выдыхает она, ужасаясь.

— Чай пью, — невозмутимо отвечает он. — Разве не видно?

Видно очень плохо. Но он и правда сидит в непринужденной позе на стуле возле ее дивана и что-то пьет. Она молит небо о том, чтобы это действительно был чай.

— Я спросила, что ты делаешь в моем доме? Я тебя сюда не приглашала! — строго цедит она сквозь зубы.

— Это только в кино нас нужно приглашать. В жизни мы и без приглашения прекрасно справляемся.