Стихотворения и поэмы | страница 98



Поля сражений — грудь родной земли.
Всю грязь, всю нечисть мы с нее смели.
Сгорели звери баи, начадив.
Все страны мира слышат наш призыв:
«Эй, труженики, хватит вам терпеть,
вставайте, стройтесь, капиталу смерть!»
Друзья, не всё, что я хотел сказать,
мне удалось вместить в мою тетрадь.
Ну ничего! На съезде, будет час,
Кукан-ака дополнит мой рассказ.
1930–1933

Перевод В.Липко

ВЫШИВКА

Эта вышивка,
льющаяся, как ртуть,
сверкающая серебром
и позолотой, —
чью изнуряла
чистую грудь?
Чьих
            рук
                     работа?
Чья печаль,
терпеливо втыкая иголку,
пришивала жемчужины
к этому шелку?
Жемчужины
на желтом пламени роз,
подобные каплям
скорбных слез…
Чей талант,
продав себя за копейку,
растрачивался
на эту тюбетейку?
Но кто же в мире
достиг идеала?
Взгляни
             на рисунок
                                  позорче.
Минусов тут
не так уж мало,
хоть в целом он
не испорчен.
Какая-нибудь рисовальщица,
старая-старая,
вывела старый
                          иракский узор.
Рука у нее была
                            усталая,
усталая с давних пор.
Вышивальщица
расцветку составила наскоро:
фисташковый,
желтый,
капустный…
А молодежи сейчас
нравится красное.
И — чтоб не прозрачно,
а густо.
Стежка
местами груба,
                           негожа,
околыш заметно великоват,
верхушка излишне остра…
Но кто же,
кто же тут виноват?
Рисовальщица?
Разве ее не простишь?
Много детей,
                     бессчетно внуков…
Начала узор —
                        заплакал малыш:
бросай кисточку,
                            иди баюкай.
С вышивальщицы тоже
спросишь не очень.
Дел по хозяйству
                                невпроворот.
За шитье берется
поздней ночью,
когда
          весь дом
                            уснет.
Обстирай всех,
накорми всех.
Завтрак,
обед,
ужин…
А со стежальщицы
                               и вовсе
                                              спрашивать грех:
вчера
        похоронила
                                 мужа…
Помню —
мы были тогда мальчуганами —
на улице бродили
                                плечистые парни,
задорные,
                 форсистые,
                                          чванные —
один другого шикарней.
На каждом
по нескольку
                       поясных платков,
расшитые тюбетейки
                                     набекрень.
Стучат подковками
                                   высоких каблуков,
усами пронзают
                              солнечный день.
Старики на таких
смотрели, млея:
«Ах, красавец!
                       Ой, молодец!