Рассказы | страница 30
Муравьев сердито крякнул, пристально посмотрел на одеревеневшую в почтительности невзрачную фигуру есаула и сказал:
— Да вы понимаете ли всю важность того, о чем я толкую? Всю серьезность и ответственность поручения? — И, обернувшись к Струве, сердито добавил:- Il n'a pas l'air gaillard, cet homme la[18].
— Не имея чести знать по-французски, я все понял, ваше превосходительство, — запинаясь, сказал Мартынов.
Оскорбленный догадкой, что губернатор сомневается в нем, и смущенный донельзя тем, что надо говорить о себе, он, забыв субординацию, потирал пальцами край стола, опустив глаза. С лица его исчезло выражение бессмысленности, и, покраснев, сурово глядя куда-то на кипу бумаг, он повторил:
— Я все понял-с. Путь тяжкий, дело святое-с И требует… требует-с… Однако, — неожиданно для себя вставая и повысив голос, продолжал он, однако я русский солдат-с! И слуга отечества-с! Я русский солдат, ваше превосходительство-с!
И он взглянул прямо в глаза Муравьеву. Несколько секунд губернатор и есаул пристально глядели друг на друга.
— Когда вы думаете выехать? — спросил Муравьев, опуская глаза.
Возвратясь домой, есаул сказал Василию о предстоящем путешествии и приказал тотчас же собираться в путь. Васька всегда сопровождал Мартынова в его командировках и так же хорошо, как и есаул, знал, что следовало брать с собой. Задав несколько вопросов и убедившись, что Васька все сделает превосходно, есаул, сосредоточенный и серьезный, направился на хозяйскую половину. Увидев постояльца, вязавшая чулок Феоктиста Романовна сразу же сдвинула очки на лоб и, придав себе этим воинственным жестом грозный вид, сразу же закипела справедливым гневом, но есаул, не дав ей начать, сказал мягко:
— Прощайте, Феоктиста Романовна, и, может быть, навеки. Не поминайте лихом.
— Это что за комедия, сударь мой?
— Не комедия, а истинная правда-с. Получил приказ скакать в Камчатку с секретным поручением-с.
— Будто?! Это зимой-то, в такой мороз! Не втирай очки, не глупей тебя, батюшка мой!
— Истинный крест! Спасибо вам за заботу материнскую. Позвольте ручку на прощание — не ровен час, что случится. Путь опасный-с, — говорил растроганный есаул.
— Ахти мне! Да ты… Да как же так, сразу-то? Да у тебя, чай, и не сложено ничего. И бельишка-то теплого нет. Постой! Да в дорогу-то что возьмешь? Пироги-то хоть напечь успею ли? Палашка! Стешка!.
И Феоктиста Романовна со всей той энергией, которая должна была обрушиться на повинную голову есаула лавиной гнева, ринулась собирать в опасный путь своего любимца.