У каждого в шкафу | страница 50
Интерн в ужасе осталась стоять на месте. «Глаза у нее стали огромные, как мельничные колеса», — вспомнила Юля любимую когда-то дочкой сказку.
Один взгляд назад. Осень 1990 года
Обыкновенный вечер обыкновенного дня, черная голова за письменным столом, сидит по-турецки на стуле, склонившись над атласом с тестовыми заданиями по курсу гистологии, рядом чашка с остывшим чаем, надкушенный бутерброд из хлеба и колбасного сыра, рассыпающегося на кусочки от прикосновения. Кассетный магнитофон Sharp, общая собственность близнецов, тихо-тихо поет голосом Цоя: «Дамы без ума от Саши, Саша без ума от дам, в полночь Саша лезет к дамам, а уходит по утрам. Дамы из высоких окон бросают лепестки, он борец за справедливость, и шаги его легки…»
Ветром с шумом распахивается форточка невысокого окна, несколько не лепестков, а сухих листьев вражескими парашютистами планируют и приземляются на деревянный подоконник, любимое место отдыха белой головы, но сейчас он пуст. Белая голова, скорее всего, дома, сидит в пушистых тапочках перед телевизором, ожидает программу «До и после полуночи» или плещется в ванне, взбивая рукой белоснежную пену. Черная голова отвлекается от работы, классическим жестом усталости массирует виски. Разворачивается всем телом, обращается к средне-русой голове, примостившейся на собственной кровати с нитками мулине в руках.
Черная голова многое хочет спросить у средне-русой. Например, она охотно узнала бы, почему та целую неделю не ходит на занятия — ни на лекции, ни на лабораторные. Почему практически перестала разговаривать даже с ней, ближайшей подругой. Почему не играет на своей обожаемой скрипке, не читает излюбленных «Унесенных ветром», не пьет чай, не ругается из-за постоянного курения в комнате… Черная голова знает, что она услышит в ответ, этот ответ ее не устраивает, вот она и молчит, просто смотрит.
Средне-русая голова методично плетет из разноцветного мулине косичку, так удобнее потом будет выдергивать нити для вышивки. Замечает извернувшуюся в ее сторону черную голову, смотрит на нее тоже. Неискушенная черная голова видит в ее взгляде столько боли, что рушится с колченого стула, отчаянно ругаясь, чтобы не так страшно, и бросается к средне-русой, обнимает ее за теплые плечи, гладит по нежной щеке.
— Ну что ты, что ты, — шепчет она, — все будет хорошо, очень-очень хорошо, ну что ты…
Средне-русая не плачет, не вздрагивает, смотрит прямо перед собой. Она сомневается. Пожалуй, она не поверит черной. Средне-русая голова начинает говорить: