Прощай ХХ век (Память сердца) | страница 95



Зима наступила, как всегда, неожиданно и заявила о себе снегопадами и холодами. Бесконечно идущий снег скрадывал резкие звуки, и жизнь вокруг как будто замерла. Однако вскоре ударили морозы, каких я себе и представить не могла. Дни стояли солнечные, от белого снега и небесной синевы глаза слезились. Деревья в бору заиндевели, снег скрипел под ногами, а вечерами, когда я в темноте возвращалась из школы домой, с противоположного берега Кокшеньги из леса доносилось уханье совы. Ночью температура падала до пятидесяти трех градусов, а днем до сорока восьми — пятидесяти градусов мороза! Каучуковая подошва моих английских сапог лопнула поперек следа, и ноги стали не только мерзнуть, но и промокать. Пальтишко еще позволяло быстро добежать до школы, но ноги теряли чувствительность где-то на половине пути. Гелины австрийские замшевые сапожки на шпильке хоть и не лопнули, но тепло тоже не держали. Спасла нас наша дорогая хозяйка, она выдала нам по паре валенок и по большому платку, чтобы можно было закрывать от стужи лицо. Такой холод стоял почти весь конец декабря и первые недели января. Я сумела пережить морозы без потерь, если не считать навсегда загубленных сапог. А вот Геля пострадала, она отморозила свой тонкий точеный носик и щеки, на которых долго оставались черные круглые пятнышки, омертвевшей кожи. Их нельзя было трогать, было больно, и пришлось ждать, пока под ними не вырастет тонкая розовая кожица, как после ожога, и они сами собой не отвалятся.

Холодно стало и у нас дома. Печка не прогревала комнату до конца. По периметру потолка утром висел иней. Изо рта шел пар, и вылезать из-под одеяла было очень неприятно! Вот тут-то и пригодилась старенькая перинка, которую заставила меня взять с собой моя опытная мама. Много раз я сказала ей за это спасибо! В особенно холодные ночи мы с Гелей вдвоем забирались в мою кровать, укладывались на перинку, закрывались двумя одеялами и засыпали. В конце концов, я все же простудилась, и некоторое время лежала в этой холодной комнате, чихая и кашляя. Однако вскоре экстремальные холода закончились, и при двадцати пяти, двадцати градусах ниже нуля жизнь снова стала прекрасна.

В нашей школе, кроме Людмилы Андреевны и меня, работали и другие молодые педагоги: физик, еще одна учительница английского языка, пионервожатая. Но ближе всех мне была моя Люся, Людмила Андреевна. Мы очень старательно и творчески относились к своей работе. Людмила Андреевна учила детей русскому языку и литературе. Она обладала и обладает прекрасными душевными качествами — чистотой, открытостью, добротой, великолепным чувством юмора, которое не раз выручало ее в трудные минуты жизни. Сколько раз было замечено, что добрые, хорошие люди чаще всего еще и талантливы. Именно такая моя Люся. Свои уроки литературы она превращала в концерты, которые ученики старались не пропускать, так живо и интересно они проходили. Она была в постоянном поиске способов и средств, которые могли бы передать ученикам глубокий смысл и красоту произведений родной литературы, родного языка, передать то, что она сама поняла и прочувствовала, изучая свой предмет. Иногда она приглашала меня на свои уроки, и мы наперебой читали стихи любимых поэтов и рассказывали друг другу, что нам в них нравится, чем они выделяются из стихов многих других авторов, говорили о стихосложении. Я видела горящие глаза детей, присутствовавших на этих уроках, в них читалось желание слушать еще и еще. Через всю свою творческую жизнь, я не оговорилась, именно творческую, Людмила Андреевна пронесла трепетное отношение к своему предмету и научила понимать и любить русский язык и русскую литературу многие поколения тарножан. Надеюсь, они это понимают и с благодарностью и любовью вспоминают ее уроки. Мне согревает сердце мысль о том, что если в селе или в городе есть хотя бы один такой учитель, то отечественная культура не погибнет, так мощно влияние положительного примера любви и преданности к тому, чему человек посвятил всю свою жизнь. От такого человека добро и знание расходятся, как круги по воде, и долго после сказанного им слова, пульсирует посеянная мысль в душах, тех, кто его услышал. В счастливой Тарноге таких учителей было несколько.