Наш Современник, 2004 № 04 | страница 34



А вообще, надо заголовки делать поинтересней. Это наука вперед.

 

С десяток книг раздарил. Получил хорошее, душевное письмо из Ростова-на-Дону.

Был на совещании драматургов. Еще буду писать, править 2-е действие. Отпуск накрылся.

Читаю о растениях и о животных — устал от художественной литературы. Был у Владимова — бедность. У Битова тоже. Да и Тендряков не богач.

Меня растаскивают на куски.

 

Мой Бог — моя жизнь. Это требует расшифровки.

Этого Бога (жизнь) невозможно обмануть, тогда как предполагаемому Богу (духу, вере...) врут непрестанно. Когда в записях пропуск, это означает одно из двух: был друг (родственная душа), кому высказывалось. Ведь что-то непрестанно копится. Или же была тягость душевная и нечего записать, и не с кем говорить.

 

7 июня. Вчера в Кремлевском дворце Вас. Федоров выступал со словом о Пушкине. Сегодня в ЦДЛ он подсел к нашему столику. (Кстати, в ЦДЛе был раз десять, и все поневоле.)

Поэт он хороший, уже в годах. Тяжел. Говорил:

— Не хочу в Париж, боюсь разочароваться. Я и так знаю Париж, и Монмартр, и Елисейские поля, боюсь разочароваться, а очаровываться уже поздно.

Еще говорил. Радостно.

— Уеду в свою Марьевку. И клал я с прибором на всех великих и невеликих.

— И средних, — подсказал Фролов.

Еще Федоров сказал:

— Когда выболтаюсь — уже не напишу.

— Где ваш “Дон Жуан?” — спросил Марченко.

— Хотите 50 четверостиший?

Главное, что запомнилось мне, это:

— Я всегда писал плохо, — сказал В. Федоров, — когда писал о том, что знал. И писал хорошо, когда писал о том, что...

— Не знал? — подсказал Фролов.

— ...О том, что хотелось узнать.

Сегодня немного написал. “На Курском”. День делал визиты.

Пьесу читают так медленно, что ощущение таково, что тянут специально, чтоб мне стало стыдно напоминать. А я и не напоминаю.

А в книжке (своей) нет-нет, да и чего-нибудь вычеркну.

 

Сами периоды физической жизни человека диктуют моральное поведение.

Неужели это не ясно?

Надо пройти через всё и прийти к невозможности.

 

10 июня. Кручу Рио-Риту, танец отрочества. Тоска, о которой я спрашиваю себя: отчего? Не дает ответа.

Встречал вчера Астафьева в Быково. Не нуждается он во мне, хотя и говорят, что любит. Но встретить было надо: чемодан тяжелый. Сказать ему нечего, слушать его интересно.

 

Вот и объяснилось тяжелое состояние: получил письмо — мама в больнице.

 

19 июня. Связался с пьесой для телевидения. Все равно не пишется, а тут хоть деньги.