Возлюбивший войну | страница 71



Мерроу, очевидно, почувствовал, что я его не слушаю, и заговорил громче:

- Ты знаешь, как Аполлон Холдрет собирает монетки? Какая чушь! Вот уж никак не могу понять - собирать всякие старые блямбы. Деньги надо тратить! Как-то раз вечером Мартин Фоли - ну, ты же знаешь Фоли, - как-то раз он пришел в клуб с двумя старыми серебряными монетами и сказал Аполлону, что готов их продать. Фоли сказал, что купил монеты в Панаме; они очень напоминали серебряные доллары, только с надписью на языке этих черномазых, ни черта не поймешь, а Фоли утверждал, что монеты по восемь реалов каждая. "По восемь чего?" - спрашиваю, а он и не знает, как объяснить; тогда я ему говорю: "Вот изберут меня президентом Соединенных Штатов, станем чеканить только двадцатидолларовые золотые монеты, их-то я и буду собирать. Как Франклин Делано Рузвельт собирает почтовые марки". Еще бы, у него есть министр почт, он и печатает их специально для президента.

Я не решался слишком пристально смотреть на девушку, боясь, что Мерроу повернется и увидит ее, а этого я не хотел.

Мерроу, видимо, был не в своей тарелке.

- Сегодня мы потеряли немало идиотов, - сказал он, подчеркивая интонацией, что идиот сам виноват в своей смерти. - Я не жалею, когда проигрываю. Наверно, потому-то я почти всегда выигрываю. Проигрыш меня не трогает. И еще. Я не верю в теорию вероятности. Я просто говорю себе: "А может, эта паршивая теория - одно очковтирательство". Я и в рулетке всегда ставлю против выигрывающего. К дьяволу статистику! По теории вероятности меня, очевидно, должны убить во время этой войны, а я говорю: к дьяволу! Может, теорию уволили в отставку! Терпеть не могу тех, кто откладывает из жалования и без конца пересчитывает, сколько накопилось. Как запасливые белки. Я люблю тратить денежки. Специально рассчитываю так, чтобы истратить все до цента.

Трудно было понять Мерроу: не то он собирался жить вечно, не то готовился умереть в следующую минуту.

Он начал уже сердиться, что я не поддакиваю ему каждые десять секунд ("Да, да, конечно"), но оглянулся, увидел ее и голосом, в котором звучали самоуверенность и решительность, сказал: "Брат Боумен, следуй за мной. Нам предстоит работенка". И направился к ней.

Я, как обычно, поплелся позади. В то время я думал, что Мерроу заарканил луну.

25

Получилось так, что когда мы шли к бару, девушка встала, намереваясь, как я подумал, пойти в туалет.

От ее походки у меня перехватило дыхание. В девушке было что-то такое, что вызывало мысль о прямом характере, отсутствии всякой рисовки, безмятежном спокойствии, и хотя кошки никогда не вызывали у меня особых симпатий, тут я не мог не восхититься кошачьей грацией ее движений - легких и упругих, как на пружинах; она и ступала как-то особенно, необыычно, по-голубиному, ставила ножку и шла, как балерина, но не потому, что оригинальничала, а потому, что у нее было такое строение бедер - этого сосуда любви, таящего сладчайшие плоды; дразнящая походка - можете мне поверить! - девушка поводила головкой из стороны в сторону, и хотя ее полуприкрытые глаза, казалось, ни на ком не останавливались, она, конечно, замечала мужчин.