Сайонара, Гангстеры | страница 37
Возможно, вы станете говорить, что запутались в чувствах, и ваши отношения с близкими, другом или подругой на грани разрыва, и вами овладело смятение чувств, так что стоит завести об этом разговор, и вас душат слезы. И пусть, если даже вы готовы сию минуту разрыдаться, смелее, не стесняйтесь. Послушайте, вы же не сможете плакать, когда умрете. Пользуйтесь возможностью, пока она есть.
Так вот, когда вам предоставлено право полного самовыражения, вы вдруг открываете в себе способность писать стихи.
— Я рад за вас, — скажу я, пожимая вам руку.
И, может быть, вы захотите творить не сходя с этого места, прямо здесь, в классной комнате.
Но — сдержитесь.
Погодите, пока не покинете это место, пока не окажетесь наедине с собой, — тогда приступайте.
Это все, что я вам скажу. Все, что должен сказать.
Здесь слишком плохое освещение для того, чтобы писать, да и воздух спертый.
Лучше выйдите.
И уже потом, в другом, более светлом месте, начинайте.
Надеюсь, что после вы забудете о нашей встрече и обо мне.
Ведь я ничего такого не сделал. Вы сами все начали.
Так ко мне приходят ученики, которых я дожидаюсь, не зная, когда и кто ко мне придет, и в каком количестве, и сколько у меня в классе окажется учеников.
Мне нравится моя работа.
II
«Добро пожаловать домой»
1
Птичья клетка стояла между мной и пожилой дамой.
Тема, которую пожилая дама хотела осветить в своих стихах, лежала бездыханно на дне клетки.
— Как ее зовут? — спросил я.
— Монстр, ящерица-ядозуб, — ответила она.
Это были ее первые слова, сказанные с момента появления в «Поэтической Школе». Она была столь же немногословна, сколь бездвижна ее ящерица. Казалось, эта старая дама боится открыть что-то в себе, сказать что-то лишнее, признаться в чувствах — наверное, она сказала бы, будь более откровенной, что когда-то была молода и юна, когда-то, давным-давно, — она просто опасалась, что я подниму ее на смех. И уж тогда она точно полностью уйдет в себя и замкнется.
Я продолжал разглядывать ящера-ядозуба, ни говоря ни слова. Во всей вселенной не существовало ничего, кроме нас троих: меня, старушки и разделявшей нас ящерицы-ядозуба. Поэтому разглядывание ящерицы было единственным способом объединиться.
— Ой! — воскликнула старуха. — Она двигается!
Она была права ящерица на дне клетки сдвинулась на пару миллиметров. Хотя ни конечности, ни хвост при этом не шелохнулись и глаза оставались закрытыми.
И снова ядозуб погрузился в свой мертвенный покой.
Мы во все глаза уставились на него.