Евангелие от Лукавого | страница 2
Когда мать с отцом развелись, денег совсем не стало. Лёха нипочём бы не поверил, что степенный тугоумный батя может голову потерять от какой-нибудь "козы", да так, чтобы разом уложить вещички и съехать. Поначалу он ещё наведывался: входил неузнаваемой своей молодцеватой походкой и здоровался с Лёхой, будто хотел развести руками: "вот, браток, как оно бывает", но после оформления разводе заглядывать перестал. Мать психовала, плакала, но Лёхе нисколько не было жалко её. Напротив злил её виноватый вид, неизвестно откуда возникшая ревность к его друзьям. Она донимала его расспросами - куда он идет и что делает. Он огрызался, и тогда она разражалась причитаниями, - что никому-никому не нужна - и, разумеется, ему тоже... И всё чаще он слышал от неё нелепые растерянные слова: "Алёшенька, у нас ведь нет ни копейки", а попробуй - вытерпи это "ни копейки!" - когда челяешься чёрт знает в чём и еле выгадываешь на курево!? Признаться кому засмеют. Весь десятый (последний) учебный год сжималось Лёхино самолюбие тугой пружиной. Однажды, в мае, возле универсама (в просторечии - "Чума"), увидел он в качуринском "Мерсе" Ульяшку Малахову. Толян Качурин промышлял когда-то фарцой, при Андропове его загребли посреди бела дня в парикмахерской, и вернулся он только в 87-м, с бородой, прикрывавшей на горле лиловатый шрам. Осмотрелся, наставил "палаток" у станции и мало-помалу - подмял под себя всю городскую торговлю. А Улечка была чемпионкой Европы по водным лыжам - первой королевой и гордостью района, и числилась в параллельном с Лёхой классе, хотя вспоминали об этом только в конце четвертей. Тренировал её известный на всю округу чудак-человек Богдан Сергеевич Цюх ("Цухила"). В прошлом - судовой механик, он был отправлен на берег, в больницу, с проходившего "на низ" теплохода. "Отец у Маяковского тоже заработал заражение крови, уколовшись иглой, поговаривал он. - Думал я думал, куда ж мне без руки податься, и надумал, что раз мне тут её оттяпали, пускай тут меня и терпят." Секцию по водным лыжам он сколотил на голом энтузиазме. "Выбивал", бранился всем на потеху, сам отремонтировал списанный катер, а успехам Улечки радовался, как ребёнок: - "Европа", хамьё, она сотни наших непутёвых жизней стоит. Я обе ноги, башку кому-хошь подарю, лишь бы она - не мы, так она! - выправила из нашей лохани на большую волну, - и шлёпал себя ладонью по лысому черепу. Теперь-то - здесь, у "Чума" - ясно стало, почему он вдруг запил "по-чёрному". Улька узнала Лёху, лукаво разулыбалась и вылезла из машины. - Я приеду... Я на выпускной приеду! А сейчас меня Толька в Москву повезёт... Она помолчала, и Лёха тоже молчал. Качурин вышел из магазина с запечатанной упаковкой немецкого пива. Бросил её на заднее сиденье, надорвав - вытащил для Ульки сразу позапотевшую банку. - Ты, может, сказать чего хочешь... Али попросить? - стрельнул он взглядом на Лёху. - Просто я ему нравлюсь, - сообщила ему Улька. - Нравиться можно, - разрешил Качурин, - а вот пробовать, пацан...только попробуй... Знаешь, какая она там, под одеждой, без всего-всего, красивая? Дай вам волю - так облепите целым роем, - на ней живого места не будет, и в глазах его заплясали смешинки. - Толька, не будь медведем! - покривила Улечка губки. - Заживут твои прыщи, Алёшка, - ты приходи, чтобы Тольки не было, - я тебя поцелую. Ага? Лёха выдавил невразумительное мычание. - Ты не горюй, пацан! Говорить научишься - все бабы твои будут! Даже такие ехидные! - Качурин уселся за руль и тиснул за плечики колокольчиком захохотавшую Улечку.