Полигон | страница 58
Он не удивился, не рассмеялся, не стал уточнять и не назвал меня двинутым. Он спросил – но опять же совсем не то, что я ожидал услышать:
– А тебе зачем?
– Поговорить.
Лесик повернул голову:
– Пожрать не хочешь? – не дожидаясь ответа, он пошел в глубь убежища, поближе к покатой спине моста, завозился у небольшого костровища. – Банка тушенки есть, – громко сказал он оттуда, – и голубцы... Водку, правда, допили еще вечером, не взыщи. Но хлеб остался. Сейчас разогрею.
Завозилась и села в тряпье женщина: грязная, всклокоченная, с заплывшим глазом, одетая в нечто похожее на видавший виды, сильно рваный кожаный плащ.
– Жрать будете?
– Хочешь жрать – иди готовь, – сказал Леонид, у которого к тому времени уютно потрескивал маленький костерок. – Нам с человеком кое-что обсудить нужно.
– Ничего не рассказывай бесплатно, только за деньги. – Она резво вскочила и подошла к костерку. – Информация нынче – ого-го...
– Молчи, дура, – беззлобно сказал Леонид, – погрей голубцы и тушенку.
И он вернулся ко мне.
– Как найти того, о ком ты спрашиваешь, знает только один человек. Харик.
– Это что, – удивился я, – имя?
– Да.
– У него... э-э... что-то с лицом?
– Почему? – искренне удивился Леонид.
– Ну... Харик... Это ведь производное от слова «харя»... Или нет?
Леонид каркающе расхохотался.
– Ты слышала, мать?! Уморил! Молодец... Харик – это Харон. Слыхал про такого?
У меня по спине пробежал холодок.
– Если не ошибаюсь, был такой лодочник в царстве Аида у древних греков, в их мифах. О нем речь?
– «Суровый старый Харон, перевозчик душ умерших, не повезет через мрачные воды Ахеронта ни одну душу обратно, туда, где светитяркосолнцежизни», – процитировал Леонид негромко. Я подумал, что он сделал это идеально по какому-нибудь античному тексту [4].
– Ну хорошо, – сказал я, – пусть Харон или Харик... Начнем с него. Как мне его разыскать?
– А вот эта информация, – сказал Леонид и хихикнул, – действительно стоит денег.
– Жрать идите! – позвала женщина. – У меня все готово.
Часть 2
В поисках Харика
Глава первая
Мной овладела странная и тяжелая абсолютная апатия, если не сказать – отупение. Не хотелось разговаривать, думать, двигаться; я часами лежал под мостом, завернувшись в отвратительно вонючее тряпье, к запаху которого притерпелся, и глядел в широкий и неровный каменный свод. Спать почти не мог, а когда ненадолго забывался, перед глазами с потрясающей четкостью вставали картины боя, окровавленный Кулема с раздробленными ногами или Лева, умирающий на моих руках. С криком, или хуже того – воем, я просыпался.