Служанка-интриганка | страница 21



Шарлотта. Зачем вы обижаете Валентина, тетушка: его намерения относительно меня всегда были и остаются честными. А его речи не оскорбили бы даже самого целомудренного слуха.

Валентин. Ничего, завтра я положу конец всем подозрениям, которые сейчас обрушиваются на эту бедную головку.

Миссис Хаймен. Послушайте, мистер Гудолл: неужели вы простили сыну все, что он здесь натворил?

Гудолл. Эта девушка ваша наследница?

Миссис Хаймен. Прежде у меня были такие планы касательно ее.

Гудолл. Так вот, сударыня: мне нравится ее бескорыстная любовь к моему сыну, и потому, если вы согласны выделить ей сумму не меньшую, чем я назначу ему, я не стану мешать их счастью.

Миссис Хаймен. В самом деле? Да, кажется, она предана ему всей душой, и, так как он, по-видимому, не замышлял ничего худого, я приложу все старания, чтобы нам с вами договориться.

Валентин. Благослови бог вас обоих! Теперь я действительно счастлив, Шарлотта!

Олдкасл (к миссис Хаймен). Послушайте, сударыня, а что будет со мной?

Миссис Хаймен. Этого, сударь, я сказать не могу. Я вам друг, вы знаете, но племянница моя распорядилась собой по своему усмотрению.

Олдкасл. Ваша племянница повела себя как… О, черт!… Я вне себя от возмущения! По ее милости я не полюблю больше ни одну женщину – мое решение бесповоротно! (Уходит разгневанный.)

Миссис Хаймен. Что ж, вполне благоразумное решение.

Гудолл. Надеюсь, Валентин, ты постараешься в меру своих сил отблагодарить меня за мою отцовскую чуткость и снисходительность. И пусть неприятности, которые ты чуть было не навлек на себя своим сумасбродством, послужат тебе уроком на будущее.

Валентин. Поверьте, батюшка: если б для моего исправления было мало одной сыновней благодарности, и тогда меня избавил бы от всех пороков страх за судьбу моей подруги.

Я все бы вынес, будь я одинок,
Любую муку превозмочь бы мог;
Но не печали милой, видит бог!

ЭПИЛОГ

Поэт наш должен работать много:
Для каждой пьесы – два эпилога,
Чтоб в зал пустынный мы не сказали:
«Как много нынче народу в зале!»,
Чтоб не хвалили за чуткость зал,
Когда премьеру постиг провал.
Провал? Не нужно дрожать поэту –
Кто приплетется на пьесу эту?…
С английской речью тут не пробиться,
Ведь итальянец поет, как птица.
Хоть двор когда-то изящней был,
А все ж английский напев любил.
Но итальянцы сегодня боги,
И «Dimmi Саго» [16] – в любой берлоге.
Как нас соседи, должно быть, ценят –
Такой поживы для них нигде нет.
Француз вломился в край итальянца [17],
А мы иного должны бояться: