«Дело» Нарбута-Колченогого | страница 49



«Чудесный весенний день, солнце заливает улицы, зелёные сады и широкие площади приветливого Киева, – описывает его похороны Фёдор Эрнст. – Отправился траурный ход. Хотели добыть серых волов, чтобы везли по старому украинскому обычаю его гроб – но не нашли. Пришлось нанять ломового извозчика, укрыли телегу старыми украинскими коврами, покрыли гроб красной китайкой. Впереди шёл военный оркестр, студентки академии в светлых нарядах несли цветы. Вся художественная семья Киева – за гробом. На зелёной Байковой горе лежит его тело. Похоронен Нарбут в своём кафтане».

Он был настоящим украинским националистом…


…А у Владимира Нарбута в этом году вышла из типографии новая поэтическая книга «Плоть. Быто-эпос», составленная из стихов 1913-1914 годов. Быт в этой книге полней, многообразней и даже порой и страшнее, чем в «Аллилуйе». Но зато и воздуха, и света здесь больше. «Горшечник» уже не так одинок в этой книге. И, может быть, ключевым следует считать в «Плоти» стихотворение «Столяр», где простое людское ремесло возвышается до духовного подвига:

Визжит пила уверенно и резко,
рубанок выпирает завитки,
и неглубоким желобком стамеска
черпает ствол и хрупкие суки.
Кряжистый, низкий, лысый, как апостол,
нагнулся над работою столяр:
из клёна и сосны почти что создал
для старого Евангелья футляр.
Размашистою кистью из кастрюли
рука медовый переносит клей, –
и половинки переплёт сомкнули
с колосьями не из родных полей.
Теперь бы только прикрепить застёжки,
подёрнуть лаком бы, да жалко, – нет…
В засиженные мухами окошки
проходит пыльными столбами свет,
осенний день чрез голубое сито
просеивает лёгкую муку.
И ею стол и лысина покрыты,
и на столе она, и на суку.
О, светлая, рассыпчатая манна!
Не ты ль приветствуешь господень труд,
не от тебя ли тут благоуханно,
и мнится: злаки щедрые растут?
Смотри, осенний день, и на колосья,
что вырастить, трудясь, рука могла.
Смотри и молви:
– Их пучок разросся
цветеньем Ааронова жезла!

«Его поэзия, – отмечает Катаев, – в основном была грубо материальной, вещественной, нарочито корявой, немузыкальной, временами даже косноязычной… Но зато его картины были написаны не чахлой акварелью, а густым рембрандтовским маслом. Колченогий брал самый грубый, антипоэтический материал, причём вовсе не старался его опоэтизировать. Наоборот. Он его ещё более огрублял…»

В своём «Алмазном венце» Валентин Катаев связывает с «демонизмом» Нарбута его внешнюю привлекательность и эротическую притягательность, говоря, что он был «чем-то напоминающий не то смертельно раненного гладиатора, не то падшего ангела с прекрасным демоническим лицом», который «появлялся в машинном бюро Одукросты, вселяя любовный ужас в молоденьких машинисток; при внезапном появлении колченогого они густо краснели, опуская глаза на клавиатуры своих допотопных «ундервудов» с непомерно широкими каретками…