Северные гости Льва Толстого: встречи в жизни и творчестве | страница 26



Вернувшись в имение, Ганзен обнаружил Софью Андреевну на террасе с младшим Ваней на коленях. Какое-то время он посидел с ней, после чего они вдвоем отправились на прогулку, передав мальчика няне. Софья Андреевна хотела показать датчанину дубы и ели, выращенные по ее распоряжению. Она рассказывала о семейной жизни, о том, как они девятнадцать лет неотлучно жили в деревне, а потом начали переезжать в Москву на зиму, потому что этого потребовало воспитание и образование детей. Говорила о том, что жить в Москве дорого, особенно учитывая, что Толстой позволяет безвозмездно публиковать его новые труды. Нынче готовится полное собрание сочинений, за которое Толстой снова не получит никакого вознаграждения. У Софьи Андреевны, единолично отвечавшей за материальное положение всего семейства, это вызывало протест. В итоге многие были готовы критиковать и осуждать ее, забыв о том, что только она в ответе за многочисленных детей, чье благополучие для нее превыше всего. Ганзену не оставалось ничего иного, как признать: графиня – образцовая супруга, мать и хозяйка. Это был без преувеличения подвиг – воспитывать детей, вести достойнейший образ жизни со всеми соответствующими обязанностями и вдобавок переписывать набело сочинения мужа.

Как только они вернулись, в доме прозвонили к обеду. Ганзен знал, что Толстой вегетарианец, на столе была простая пища графа: макароны, овощи, хлеб и вода. Даже в пасхальный день, когда в России традиционно балуют себя вкусными блюдами, Толстой не отступал от скудной диеты. Для Ганзена осталось загадкой, откуда писатель черпает силы для сочинительства и физической работы. Порой Толстой мог по десять часов подряд работать в поле вместе с крестьянами.

После обеда снова пришло время прогулки в обществе Толстого и Дунаева. Они прошли большое расстояние вдоль деревенской дороги, почти десять километров. Утомленный путешествием и утренними променадами, датчанин с трудом следил за оживленным разговором русских. Речь зашла о поэзии, и Ганзен поинтересовался, писал ли Толстой когда-либо стихи. Нет, этого «греха» он никогда на себя не брал: «Пожалуй, это все же не грех, однако даже в прозе подчас не удается выразить мысль просто и ясно, так зачем усложнять это еще больше требованием рифмы!»

Остановок не делали, и на обратном пути Ганзен плелся, едва поспевая за двумя другими. Ганзен не мог не восхищаться физической выносливостью шестидесятидвухлетнего Толстого! Наполненная водой канава шириной полтора метра не была для него преградой, даже учитывая неудобные галоши.