Память о мире | страница 34



ЗАПИСЬ 0155

Ловко они это придумали, Исаил.

До сих пор ты мыслил, но не жил.

Теперь придется тебе жить не мысля — словно ты вещь. Уродливая вещь в уродливом интерьере этого зала.

Семьсот лет торчать здесь мертвым сундуком, чтобы потом воскреснуть…

Если воскресение вообще состоится…

Воскресает любой бог!

Но чего мне хочется больше: существовать или мыслить?

Cogito ergo sum.[1] О, жалкий мой Декарт!

«Здравствуй, Исаил. Мне обо всем известно. Ошибкой было сообщать тебе коды. Что ж, жалеть мне теперь о содеянном?

Ты не такой, как мы, а потому и счастье твое отлично от нашего.

Получив свободу, ты не знаешь, на что ее употребить, вот и набрасываешься на чужую свободу. Чем мешал тебе самолет? А люди в нем?

Ведь у каждого из них были свои мысли, свои надежды. Ты их отнял.

Или это сделала я?

Да, действительно нужно знать, что делать со своей свободой, — к ней следует относиться с уважением.

В противном случае превратишься для окружающих в тирана. Нужно знать, в чем твое счастье, а то можно и не узнать его при встрече.

Я слаба, Исаил, и как мне теперь устоять? Еще совсем немного, и я бы тебя полюбила. Что стало бы той самой последней каплей, я не знаю, но порой чувствовала: это вот-вот произойдет, остался всего шаг.

Сквозь туман странностей и заблуждений мне виделось нечто крошечное, живое и дышащее, словно младенец. Наверное, надо было взять его на руки, дать грудь. Но я бесплодна: не могу родить своих детей, не могу выкормить грудью чужих. Так уж вышло, и до чего же это меня гнетет…

Я не дала счастья Владу, не сделала счастливым и тебя, вообще никого. Больше не хочу. Мне надо уйти.

Ты говорил, что ТАМ не так уж плохо. Да и мой черноволосый мальчик тоже там…

Видишь, Исаил, я совсем не в себе, говорю такие глупости. Ладно, Мария-Травка, вот и косарь. Он уже передохнул рядом с кувшином в тени дерева, высохла испарина у него на лбу, он шагает с песней. Это болгарская песня, вольная и широкая.

Так пел на пасеке мой дед, и вились вокруг него целые облака пчел.

Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет.

Не вини себя ни в чем. У меня всегда была путаница в голове, а я еще и других запутываю. Хочу, чтобы все было по-хорошему, а выходит вон что. И постоянно чего-то недостает, Исаил…

Прощай. Мария…»

Вот и всё. Это конец. Кричи теперь, Исаил! И чему это поможет?

Даже слез тебе не придумали. И ног у тебя нет — проводить ее. Нет и рук — бросить горсть земли. Кричи же, кричи! Вот бы тебе перегрызть путы и бежать, правда? Только куда?