Всё началось, когда он умер | страница 46
Это брезгливое стародавнее «не верещи» она повторила себе раз десять. «Идиотка» — раз сто. И вновь запротестовала. Что, остальные умные? Добрые? Порядочные? Как бы не так! Ха, посмотрела бы она на любую бабу, узнавшую, что квартира отойдет государству. И если бы ему, душителю вольной волюшки. На самом деле ее отхватит чиновник из управы и либо подарит своей доченьке, либо продаст за миллионы. А дипломированная медицинская сестра Трифонова переваривает эту чудовищную несправедливость как медленнодействующий яд. И терпит всю боль и весь ужас отравления. Она не верещит, а принимает беду с достоинством. Только отныне пусть при ней какая-нибудь рожа осмелится заикнуться о своих мелких неудачах. Пусть рискнет здоровьем. Даже то, что людей терять горше, чем собственность, не прокатит. Потому что Катя вмиг лишилась и заботливого мужчины, и жилья. Кто еще способен выстоять? Не война, между прочим, не скажешь себе, что таких много.
Анна Юльевна приглядывалась к ней, иногда принюхивалась, что неимоверно бесило гордую страдалицу. И однажды в кабинете с глазу на глаз доктор сказала:
— Я вижу, что с тобой творится что-то неладное. Не хочешь говорить, молчи дальше. Но знай: если начнешь выпивать, я буду тебя презирать.
— Почему это? — вмиг разъярилась девушка, которая в общаге уже несколько месяцев не упускала случая приложиться к бутылке. Там, если целенаправленно искать компанию, спиртное не проблема. Клунина же казалась ей шпионкой вражеских сил — тех умников, у кого все нормальненько и душа не болит.
— Потому что ты умная и сильная.
Этот жалкий пряник был грубо отвергнут:
— Напугали бабу пенисом! Да так, как я сама себя презираю, вы не умеете.
— И не упоминай при мне мужской половой орган. Я тебе не подружка, — рассердилась Анна Юльевна. — Ополоумела, да?
— Почему ополоумела? — Катин голос сделался плаксивым. — Может, уже совсем.
— Не-ет, милая, еще не совсем. Потому что по-латыни назвала, а не по матушке. В общем, Екатерина, ты порядочный человек. Тебя явно в семье воспитывали. Так что хватит пересекать границы собственной личности. На чужой территории — смерть.
«Нет у меня больше личности», — хотела признаться Катя. Но сдержалась. И тем же вечером убедилась: одно дело самой себя презирать, другое — знать, что окружающие этим грешат. Посмотрела в рюмку, вспомнила разговор и ушла, не сделав и глотка. Но мысленно зло выговаривала: «Что, доктор, лишили последней капли самообмана? Думаете, я теперь буду уважать себя за отказ от алкоголя? Но это же мелочь по сравнению с тем, за что я себя целиком не уважаю. Вникните: полное общежитие девок, и ни одна в моей ситуации не осталась бы без квартиры. Волчицы! Уж как-нибудь объяснили бы старику, что молодая женщина воспринимает его только в комплекте с завещанием на ее имя. А я? Выгибалась, заносилась, умом кичилась, твердостью характера. И не справилась с пенсионером». Но это был уже слабый отзвук терзаний. Повод горько бормотать: «Ах, Анна Юльна, Анна Юльна, зачем же вы так жестко… Подобрали бы слова… Пожалели бы сначала».