Науфрагум | страница 34
Представьте себе мое удивление, когда я понял, что ошибся.
Грегорика Тюдор коротким властным жестом остановила горничную, которая снова угрожающе качнулась вперед, окатывая меня волнами едва сдерживаемой ярости, и несколько секунд помолчала. Прикрыла глаза, чуть шевеля губами — постойте, неужели считает от одного до десяти? — затем выдохнула, и снова повернулась ко мне.
— Господин Немирович, приношу свои извинения. Мне не следовало говорить таким тоном. Наверное, я действительно выглядела глупо… и обидела вас, особенно, если вспомнить слова, которые вы говорили о… о гнусных намеках на отношения между принцем Максимилианом и лейтенантом Ромеро. Но, дело в том… — она поколебалась, нервно побарабанила пальцами по поручню, и продолжила. — …Понимаете, это очень важно для меня. Я вижу, что кто-то пытается забросать грязью имена моего деда и прадеда, но не могу понять, кто именно… и зачем. Мне всегда казалось, что они совершили подвиг… столь великий, столь прямой и честный, что его просто немыслимо подвергнуть сомнению… словно пытаться погасить Солнце. И вдруг какие-то подручные беспринципных политиканов, ничтожества с низкими душонками, в своей глупой и мелкой борьбе за власть, походя очерняют их великие дела… очень трудно сохранять спокойствие, думая об этом. Я поклялась очистить память великих предков. И поверьте, дело не в уязвленной гордости или в неприязни к нашему нынешнему республиканскому строю… единственное, что мне нужно — это справедливость. Кто же знал, что разобраться в том, что именно произошло пятьдесят лет назад, окажется так трудно? О Науфрагуме так мало достоверных сведений, что невольно складывается впечатление — никто не желает говорить о нем. Вы ведь упомянули труд Моммзена, да? Я очень удивилась тому, как скупо он осветил тот поход, и до сих пор не могу понять причину…
— У меня создалось впечатление, что почтенный академик элементарно ничего не смог выяснить. Зная въедливость, которую он проявил в других своих исследованиях, я готов поставить соверен именно на это. И тут, уж простите, вину остается возложить только на ваших великих предков, которые были так скупы на слова. Они ведь не оставили ни мемуаров, ни отчетов — по крайней мере, доступных публике. Правда, не скажу, что не понимаю их — воспоминания наверняка были не из разряда приятных.
— Да, вы правы, — чуть виновато кивнула Грегорика. — И даже говорили об этом в аудитории… так что мои слова, обращенные к вам, действительно были не… несправедливы. Но теперь-то вы понимаете, как меня потрясла уверенность, с которой вы комментировали события из пролога "Белой птицы"? Ведь подробностей той трагедии не осталось совершенно! Кроме того, что из отряда в двадцать пять человек вернулись лишь двое, мы не знаем ничего. Впервые услышав об этом спектакле, я помчалась, забыв обо всем, но эта вакханалия… это было… словно пощечина…