Кто по тебе плачет | страница 48
— Но, ваше величество, не кажется ли тебе, что мясу не хватает аромата луговой травки трилистника? В соусе нет орехов, тертых монастырских орехов с южной стороны дерева? У хлеба недорумянилась корочка? В медовом соусе хороши яблоки? Сок винограда хорош в прозрачной посуде, а не в глиняной кружке?
Бедный король упал на колени…
С этого дня все изменилось в королевстве. На солнечных долинах велено было выращивать виноград и выжимать из него сок. Бочарам велено было готовить бочки для виноградного сока. Гончарам велено было придумать прозрачную посуду. Алхимикам велено было забросить поиски Золотого Камня и заняться приготовлением закваски для теста. Каменщикам велено было строить новые пекарни, маслобойни, винодельни, таверны. Землекопам велено добывать глину и обжигать кирпичи. Плотникам велено было строить надежные корабли. Ткачам приготовить особую джинсовую ткань для парусов. Оружейникам — пушки для кораблей. Художникам нарисовать карты земель и океанов, чтобы отважные мореходы отправились туда, где растут невиданные плоды: гранаты, лимоны, душистые пряности.
Король выдал свою дочь за Великого Повара и, поскольку, самого короля тоже звали Коламбель, дал ему прозвище Коламбель Второй. То есть, равный королю. Но все потом решили: так принято, королям давать номера. И пошло: Коламбель третий, Людовик четвертый, пятый, восьмой, тринадцатый…
Коламбель Второй никогда ни с кем не воевал. Пушки у него были только для торжественных салютов. Он хорошо знал, кто и как сделает никчемным талант художника-пекаря. Она сказала не сразу:
— Ты хочешь меня отвлечь? Но если по-честному, разве тебе легко?
— Нет.
— А я тем более… Хочу домой. Схожу с ума от этой неясности.
В ее «неясности» звучали близкие слезы.
— Ты очень добрый. Но…
— Я просил тебя не терять голову… набраться…
— Чего?
— Терпенья.
— Терпенья?
— Мудрости.
— Мудрости?… Что же мне делать каждый день?
— А что вчера делала?
— На тахте… ревела.
Право, я не мог придумать, как утешить ее.
— Тебе не кажется, у нас давно уже нет хлеба, настоящего хлеба? — сказал я.
— Но его нет.
— Есть мука, дрожжи, сухое молоко, вода. Есть хорошая кухня в одном вагончике.
— Я не умею печь обыкновенный хлеб.
— А ты попробуй.
— Корить не станешь?
— Не буду.
— И смеяться?
— Нет.
…Ночью шел дождь.
Ливень, которому не было предела. Шум благодатный, нескончаемый, теплый — как утешенье, лился в открытое настежь окно, по всем неуютным оголенным нервишкам брошенного людьми дома. В комнате, в коридоре, на лестницах, переполненных этим гудом, звенела темная разливанная свежесть, не давая никакой возможности проснуться, поднять голову, осознать себя в плывущем движении звуков и времени.