Диптих | страница 2
Hа правом полотне изображен юродивый. Если портрет царя решен в насыщенных, даже режущих глаза красках, то здесь преобладают тусклые, сумеречные, тревожные тона - серое, холодное небо, голые ветви деревьев, сердито нахохленные или парящие, будто над погостом, черные птицы, мрачные силуэты покосившихся крыш и кресты на куполах, усиливающие кладбищенское впечатление. Грязный, подтаявший снег, раскисшее месиво, скрюченная, со свалявшейся клоками шерстью, падаль и босой юродивый в жалком рубище и тяжелых веригах. Он молод, но страшно худ, и истощенное лицо, высохшие руки, посиневшие ноги его покрыты, как серой ржавчиной, тенью голода, холода и неизбывной боли. Одни глаза живут на костистом лице - ясные, горящие. Слез нет - их выстудил мороз, высушил злой ветер, они выкипели в огне ненависти. Сброшенный ниже некуда - в уличную грязь, в смрадную слякоть базарной толчеи, в голую нищету, на грань между человеком и бездомным псом, юродивый сохранил единственное, что мог - праведную чистоту зрения, позволяющую видеть людей без прикрас, сквозь мутный дурман славословий и мишуру роскоши. Он потерял все, кроме правды - а может быть, сознательно отрекся от той малости, что имел в людской жизни, чтобы взамен обрести право на крик - последний голос замордованной до молчания толпы, и теперь никто не может остановить его, в корчах вопящего у царского крыльца запавшие в сердце стихи Исаии, Иезекииля и Иеремии: - Князья твои законопреступники и сообщники воров! И попустил им учреждения недобрые и постановления, от которых они не могли быть живы! Чтобы сделать землю свою ужасом, всегдашним посмеянием!.. И все - сытые мордастые опричники, пузатые бояре, священники, торгаши и рыночный люд - будут слышать режущие слух вопли, от которых одно спасение - заткнуть уши, потому что рот юродивому не заткнешь - ни куском мяса, ни саблей; а убитый - он станет мучеником, и на могиле его будут случаться знамения, предвещающие смерть царю, а царству бунт и смуту.
Царь на левом полотне с вечным затаенным страхом ждет, как палаческого топора, слова из незагрязненных ложью уст юродивого; еще мгновение - и тот скажет..
* * *
Илья Сергеевич этих картин не нарисует. Hикогда. Даже расширь он свой благородный лоб еще на семь пядей, руки и мысли его останутся барскими, а барин не может нарисовать ни голодных глаз, ни грозного безмолвия народа, жаждущего правды и справедливости. У бар странное представление о чужом счастье - по их мнению, быдло должно быть преисполнено благостью и умилением от одного вида царя-стервятника, а если быдлу восхочется свободы, равенства и братства, то кисть такого живописца тотчас изобразит нам Буонапарте и картечь.