О завтрашнем дне не беспокойтесь | страница 28
ДИРЕКТОР (строго): Павлов! Мне сказали, что ты порнографические стихи на уроках химии сочиняешь? И не отпирайся. У тебя Семен Ильич этот листок отобрал? Молчишь? А ну-ка, давай, прочитай нам свои вирши вслух, по памяти. Как там, у Грибоедова сказано, Анна Ивановна?
АННА ИВАНОВНА: С чувством! С толком! С расстановкой!
ПАВЛОВ (жалобно): Может не надо?
ДИРЕКТОР (строго): Надо, Павлов! Надо! Чтобы ты понял, насколько все это пошло.
ПАВЛОВ (тяжело вздохнув):
ДИРЕКТОР (растерянно): Стоп! Тут в листке написано совсем иное.
Может, это не Павлова листок? Да и почерк какой-то неровный. А у Павлова, я знаю, почерк красивый, разборчивый. Анна Ивановна, взгляните.
АННА ИВАНОВНА (со слезами в глазах): Тут почерк с наклоном вправо, а Павлов пишет с наклоном влево.
ДИРЕКТОР: Семен Ильич, вы свободны! (Учитель химии с вытянутым лицом уходит).
ДИРЕКТОР: Анна Ивановна, ЧТО ЭТО БЫЛО?!
АННА ИВАНОВНА (рыдая): Это — божественная Сапфо! Третий век до нашей эры. Древнегреческая поэтесса. Я никогда им этого не задавала. Это — сверх всяких программ. А как прочитал! Bravissimo! Ставлю Павлову в журнал пятерку с двумя плюсами!
ДИРЕКТОР: Анна Ивановна, вы свободны! (Растроганная Анна Ивановна уходит).
ДИРЕКТОР (строго): А ну-ка, иди сюда, Барков ты наш, доморощенный! (Хватает Павлова за ухо).
ПАВЛОВ: Я больше не буду! Честное слово!
ДИРЕКТОР: Я тебе покажу: «хочу», «драчу», — еще раз узнаю, мигом из школы исключу! (Выпроваживает Павлова из кабинета легким пинком под зад)
Ровно в 15.00 на старинных, овеянных легендами, московских прудах, случайно оказавшихся местом приватной беседы двух ответственных сотрудников Главлита, появился еще один персонаж. В модном заграничном платье, подчеркивающем стройность фигуры. С прической, неопровержимо свидетельствовавшей о недавно состоявшемся посещении дамского зала парикмахерской. Что касается зеленого цвета глаз, тонких губ, чуть вздернутого носика и подбородка с ямочкой, то подобные детали внешности каждый вправе расценивать на свой вкус, что кому нравится. Genius loci, приняв облик пожилого пенсионера-москвича, в одиночестве сидел на садовой скамейке, раздумывая, на кого из прохожих наслать какую-нибудь беду, вещий сон или вдохновение.