Смерть швейцара | страница 96



— Как, как? Сгорела в печке у какого-нибудь Михрюты, — сообщил Евлампий, доставая из кармана большие, на цепочке, часы луковицей и справляясь по ним о времени. — Или увез кто-нибудь за границу, и украшает она теперь частное собрание в очень богатом доме. Этого Ван дер Хоолта можно теперь разве что в дорогом каталоге увидеть, где, кстати, рядом всегда пишут — «полотно утрачено».

— Скажите, Евлампий — извините, не знаю, как вас по батюшке, — загораясь новой идеей, обратилась к знатоку первозванских древностей Ольга, — Рогир ван дер Хоолт — это кто?

Евлампий по поводу своего отчества ответа давать не стал. Ольга догадывалась, что оно было, скорее всего, не менее причудливым, чем его имя. Зато о Рогире ван дер Хоолте он произнес маленькую прочувствованную речь. Из нее явствовало, что означенный мастер был не только предтечей Иеронима Босха, Рубенса, Рембрандта, ван Дейка, но являлся основоположником голландского Возрождения как такового..

— Ну это вы уж наверняка преувеличили, — сказала Ольга, оглядываясь, как школьница, и от волнения закуривая свои «Севн майлд». Православный человек Евлампий тоже попросил у нее сигарету и закурил. — по-вашему получается, что этот самый «молящийся юноша» стоит столько, что на него можно весь Первозванск купить?

— Не «Молящийся юноша», а «Юноша с молитвенно сложенными руками», — поправил ее Евлампий и опять сверился со своим будильником на цепи. — Да что, черт побери, он там делает, этот посетитель? — гаркнул он таким неожиданно зычным голосом, что Ольга поняла: любитель фресок когда-нибудь и в самом деле узнает, где и когда по распоряжению Ивана Третьего был замазан лик князя Георгия в виде Архангела Михаила.

— Полотна такого класса стоят несколько десятков миллионов долларов, но это, как вы понимаете, лишь самая приблизительная оценка, — сказал Евлампий, отвечая на вопрос собеседницы. Вспышка гнева, которая его посетила, прошла мгновенно. — Вы меня извините за вспыльчивость, но годы хождений по инстанциям окончательно расшатали мне нервы.

Ольга вспомнила Константина Сергеевича, бабку из раздевалки музея, всех тех чиновников, чьи кабинеты ей пришлось посетить в течение жизни, и пришла к выводу, что у Евлампия, принимая во внимание существование, которое он вел, выдержка все еще находится на должном уровне.

— Там, в кабинете директора, сидит мой друг, — пояснила она. — Так что вы не очень-то кричите. Я могу обидеться. Он, между прочим, тоже занимается делом. Пытается получить копию списка собрания картин князя Усольцева.