Свет за облаками | страница 43



Нижний слой небесных облаков тоже медленно, но неуклонно менялся. Пушистые жемчужного цвета облачка, словно в испуге, разбежались в разные стороны, а на их место приплыли тёмные и тяжёлые тучи, в которых изредка сверкали сполохи небесного огня.

Шелковистые, гладкие и прямые как стрелы деревья покрылись шершавой корой, сочащейся липкой и неприятной на ощупь смолой. Стволы их искривились, словно они вмиг состарились и из пышущих молодостью и здоровьем юношей превратились в дряхлых больных стариков. Зеленоватые облачные дымки, которые раньше служили кронами деревьев, исчезли, и на ветвях теперь росли острые колючие иголки, так и норовившие порвать одежду или оцарапать тело. Теперь Иветте больше не хотелось сидеть, прислонившись к какому-нибудь дереву, ей стало противно даже прикасаться к этим уродцам.

Озеро тоже неузнаваемо изменилось. Вместо скопления изумрудных облаков, в которых было так здорово резвиться и плавать, его заполнила тёмная, холодная и тяжёлая жидкость, затянутая сверху какой-то гадкой, дурно пахнущей плёнкой. Периодически в глубине его что-то бурлило, и к поверхности поднимались большие пузыри. Адамис с Иветтой предпочитали даже не думать о том, что или кто обитает теперь в их Озере.

Всё, казалось, предвещало какую-то страшную катастрофу, мир словно готовился к ней. Ощущение угрозы нарастало день за днём, сковывая души ледяной тоской, затягивая в омут беспросветного отчаяния. Голованы, как живое воплощение этой угрозы, почти постоянно чёрной стайкой кружили в потемневшем, насупившемся небе, но почему-то всё же не набрасывались на Адамиса с Иветтой, словно ожидая от кого-то команды к нападению, но пока не получая её.


Этот новый тёмно-серый, страшный и уродливый мир был совсем не похож на прежний — лёгкий, воздушный и радостный, — который они так любили. Иветта пыталась поймать отсветы старого мира в своих рисунках, и ей это иногда удавалось. Она всерьёз увлеклась живописью, и это занятие приносило ей если не радость, то хотя бы временное забвение. Она стремилась запечатлеть на бумаге остатки уходящей красоты, а часто и вовсе писала картины по памяти, но смотреть на них потом не могла без сильнейшей душевной боли, и рвала почти сразу после того, как кончала свою работу. Постепенно Иветта стала рисовать просто так, не ставя перед собой никакой высшей цели — ради самого процесса, и это оказалось гораздо проще и спокойней, чем искать потерянное счастье и любовь в своих творениях. Предсказание Проповедника сбылось — пытаясь докопаться до причин всех происходящих в мире изменений, Адамис не смог придумать ничего лучшего, чем заняться наукой. Но пока, с каким бы рвением он не рубил деревья и не расчленял цветы, получить ответа на свои вопросы он не мог. Однако он не оставлял своих попыток, уверенный, что с помощью разума и логики можно узнать всё, что угодно. По крайней мере, ему хотелось верить в это. Он убедил себя, что причину перемен надо искать во внешнем мире, а не в себе самом. Проповедник оказался прав, когда говорил, что культура способна в какой-то степени заполнить ту пустоту, что образовалась в их душах, компенсировать тот внутренний раскол, что доставлял им такие сильные мучения. Со временем Адамис забыл, что он начал осваивать науку ради того, чтобы узнать, как восстановить утерянную связь с миром. Его целью стало познание ради познания. Он поверил в то, что занимается чем-то действительно важным, и, сам того не замечая, стал считать важным самого себя, свысока своих знаний глядя на невежественную Иветту. Он стал как будто копией Проповедника, подражая даже его жестам и манере говорить. Сначала это смешило Иветту, но потом стало утомлять, и она по-настоящему злилась, когда Адамис пытался поучать её или называл себя Человеком с большой буквы.